Елена Рыкова – Дважды кажется окажется (страница 25)

Соне продолжали сниться сны. Очень яркие и реалистичные: она могла дотронуться в них до любого предмета и запомнить, какой он на ощупь. Первой осенило Майку: Соне снилась та сторона!

Например, город Агарес. Соня называла детали, которые помнила Марта, в точности описала зоосад, главную площадь, вокзал. Снилась ей и Московь.

Соня говорила, что столица в её снах намного круче и красивее. Город действительно стоит на семи холмах и окружён пятью морями – а не как у нас, когда всё это просто слова. Ну ладно, холмы ещё можно обнаружить, взбираясь в горку на Таганке или в Китай-городе, а моря? Вот где моря? Что это за ерунда вообще – порт пяти морей?

Теперь ясно, что всё идёт с той стороны – там моря настоящие, город стоит на воде и холмы о-го-го. В нескольких, как в высотных зданиях, жили люди, а в одном, Боровицком, был внутри лифт – он вёл прямо к Красной площади, которая там называлась Красивой. А ещё к Соне в этих снах приходило странное существо – говорящая книга. Девочки заворожённо слушали. Марта всё время спрашивала, не снился ли ей Цабран.

Но её брата Соня больше не видела.

Птичьи названия поднимали Соловью настроение. Крылатское. Парк «Сокольники». Воробьёвы горы.

Горы были лучшие. Он обожал стоять там. На реку смотреть, на кольцо «Лужников», на торчащий вдали Кремль, на только что достроившееся здание Академии наук с золотыми параллелепипедами последних этажей, похожими на мозги. Несколько лет назад тут был пляж – прямо под холмом, на котором стоит МГУ, – и Соловью нравилось наблюдать за копошением полуголых людей.

Университет, с его шпилями и ампирским величием, ему тоже нравился, хотя старый деревянный дворец[31] был привычнее и уютнее. Жаль, что его французы сожгли. Роскошь всегда манит тех, кому хочется эту роскошь спалить. Поэтому Тима совершенно не жалел о потерянном, ни в первый, царский, раз, ни во второй – когда пришлось сдать Илюше всё награбленное.

Он больше не хотел привлекать внимание. Его устраивал статус инкогнито. Кому нужны самодельные стеллажи в Гнезде? Они были ценностью только для него.

Вон Гасиончик наворовался, и что? Прячет украденное добро по ту сторону, пользоваться не может, боится. Вдруг отнимут? Ковры, колонны, статуи, диваны веками пылятся в его сокровищнице. Какой в этом смысл?

С Воробьёвых было удобно искать. Здесь быстрее включалась тяга, находились иголки в стогах сена. Ради этого Тима пришёл сюда и сегодня.

Сентябрьский ветер трепал замёрзшую невесту, сдувал и платье, и фату на жениха. На перилах смотровой площадки зябко ссутулился кудрявый парень в наушниках: чёрная дужка ободком приглаживала вихры, провод тянулся к плееру на поясе. Слева от него стоял натянутый на мольберт холст с румяными куклами в русских народных сарафанах и бабами на самовар: и те и другие были наколоты на булавки. Справа на раскладных стульчиках были выложены мундиры, ордена, фуражки с ремешками в виде золотых косиц, папахи. Его подельник спал, положив руки и голову на товар.

По небу ходили тучи, быстро-быстро. Тима снова пожалел, что Столас так не любит вылезать из Гнезда. Ворчит всё, ворчит, золотые насесты вспоминает, а сам ни одно место не любил так сильно.

Сосредоточиться: Крым, Аю-Даг, детская площадка… Где ты, девочка-двусторонник?

По мосту ехали машины. Торчали островерхие высотки – близнецы Университета: гостиница «Украина» неожиданно соседствовала с Останкинской башней, здание МИДа[32] возвышалось над городом ступенчатой скалой.

И вдруг позвало. Поманило. Соловей остался на месте, а взгляд его понёсся по улицам, лавируя между домами и деревьями. Для равновесия он облокотился на парапет и не шевелился: чтобы не упустить след, не потерять ниточку. Ниточка вилась долго, закружилась голова. Юго-запад Москвы, какой-то парк… серо-синие дома, похожие на раскрытые книги, со стеклянными перешейками переходов…

Наконец он довольно распрямился, зацепив когтем название:

– Соловьиный проезд. Прекрасно!

Лет пятнадцать назад, когда улица появилась в Москве, Тима вообразил, что она названа в честь него, но Столас тут же развеял его горделивые думы: проезд тянулся в Ясенево вдоль Битцевского парка, откуда по весне неслись соловьиные трели. Ну ничего, ничего, всё равно замечательно.

Через час он уже стоял там. Сзади – куцые новостройки с ободранными балконами, заколоченный магазин. Спереди – тёмно-зелёное, густое, влажное. Он шагнул с асфальта на размокшую тропинку, и та чавкнула.

– А вы знали, что, если тяжело кому-нить в глаза смотреть, нужно в переносицу уставиться, а человеку будет казаться, что в глаза?

– Зачем вообще смотреть кому-то в глаза, если это тяжело?

– Ну не знаю, завучихе какой-нибудь… Или вон Рыжая, она ж если вперится, люди сразу к ней привязываются и делают то, что она хочет. Может, ей это не всегда нужно. Так что – переносица!

– Блин, девули, у меня такой насморк, будто внутрь головы бетон залили!

Девочки шагали по пасмурному лесу к реке, к своему обычному месту. Они его приспособили под себя: Мишаевы притаранили с хоженых троп лавку, Майка с Мартой соорудили между двух деревьев что-то типа навеса из плёнки и старого зонта. Можно было сидеть даже в дождь.

– Ты сегодня какая-то рассеянная, – сказала Марта Соне, которая не участвовала в общей болтовне. – И зачем ты это собираешь вообще?

Соня крутила в руках трансформаторные пластины, похожие на букву «Ш». Или заглавную «Е».

– Не знаю. Нравятся.

– У, скамеечку нашу всё равно залило, – сказала Тинка впереди.

– Март, может, высушишь? – обернулась к ней Рыжая.

– Что значит – высушишь? Курткой своей вам протереть? – съязвила Марта.

– Не, ветерочком подуй.

– А что, идея. – Лизка сняла поролоновые наушники, щёлкнула плеером. Walkman. Мишаевы им очень гордились. Он был у них один на двоих.

Две маленькие воздушные лошадки, контуры которых обозначала лишь оседающая на них влага, проскакали по лавке, сдувая капли.

– Неэффективно, Веснова, – хмыкнула Майка.

– Они ещё и критикуют! – возмутилась Марта. Лошадки развернулись, превратившись в улиток. Улитки поползли по скамейке, прижимаясь к ней всем пузом, со звуком пылесоса.

– Другое дело, – Лизка плюхнулась первой. – Ну так чё, на Майкла Джексона-то идём сегодня?

После их разговора Мишаева-младшая вела себя как обычно. По-прежнему искажала Мартино имя на все уменьшительные лады, грозилась обыграть на первенстве России. О Жене больше не вспоминали. Марта не решалась спросить у Тины, продолжаются ли музыкальные звонки.

– Да какой смысл? Билеты как «Мерседес» стоят.

– И нигде не продаются, – добавила Марта.

– Всё равно надо пойти, потолкаться, вдруг повезёт. Ну блин, девули, такое раз в жизни бывает. Дёрти Дай-а-на, о! – И Лизка опустила подбородок, держась за невидимую шляпу на голове.

– Я с тобой. На стадион зайцами проберёмся. Май, может, ты заворожишь какого-нибудь милиционера и он нас пропустит? – спросила Соня.

– Кстати, это идея! – Тина просительно взглянула на Рыжую.

– Посмотрим, – Майка сомневалась.

– Решено! – подытожила Лизка. – В семь на «Спортивной»?

– Зачем там? Давайте у нас на районе. Встретимся да вместе поедем.

– У, это значит, уже надо домой. Принарядиться же ещё, ну и поесть.

– Пусть Сонька какой-нить один свой сон расскажет, и пойдём.

– Ну что я вам, телевизор, что ли? Развлекать вас всякими байками. – Соня повесила рюкзак на сучок молодого клёна – они всегда использовали деревце как вешалку.

– Телевизор-телевизор! – засмеялась Лизка. – Передача «Сонины сны».

– Не, лучше «Сны Сони».

– Ещё лучше «Соня, которая видит сны про ту сторону», – предложила Рыжая.

– Не, Май, длинно и коряво.

– Да идите вы, – беззлобно отмахнулась Соня. – Только и знаете, что ржать.

– А для чего ещё ты нам нужна? – Тина запустила пятерню в Сонины кудри, с силой прижала её голову себе к плечу. Гамаюнова вырвалась.

– Слышь, а чего ты там бубнишь всё время? Песню какую-то?

Соня замялась:

– Это, помните того Кота-Книгу по ту сторону? Он мне в первую нашу встречу один стих в себе показал.

– В себе показал?

– Ага. Строчки на одной из его страниц написаны были. Совсем-совсем непонятные. Я их сразу запомнила, тоже странно. Я стихи с трудом учу всегда.

– И ты теперь этим стихом непогоду отгоняешь?

– Не, – Соня грызла заусенец, – я его чем больше на языке верчу, тем больше мне кажется, что это шифр какой-то. Головоломка.

– Прочти, – попросила Марта.

– Да он длинный.

– Ну начни хотя бы.