Елена Рыкова – Дважды кажется окажется (страница 16)
– То есть ещё и звук, – сказал он вслух, – усиливал.
Он знал эти вибрации. Именно такие истончали мембрану, позволяя двусторонникам проникать
– Свистулька у неё была, – вспомнила старуха. – То ли птица, то ли рыба, не разберёшь.
Так вот кому подарок ворокота достался.
– Знакомая финтифлюшка. – Соловей посмотрел на Зейнеп. – Ваша двусторонница была весьма подготовлена, бабушка. И оказалась в Крыму так кстати – как раз там, где
– Прикипела я к ней, – Зейнеп уселась на качели и одну за другой вставляла затычки в уши, – потому и верю. Случайно она. А свистулька у неё с рождения была. Отцовская, что ли.
Песочница посреди этой темени белела беззубой пастью, длинным носом вверх от неё тянулась вытоптанная тропка, по обе стороны от которой лежали пустыми глазницами камни. Детская площадка скалилась на него. Соловей отвернулся:
– Готова?
Зейнеп кивнула.
Он начал свистеть тихо, чтобы предупредить зверей. Животные во все времена отлично его понимали.
Подождал немного, дал им время укрыться. От тишины заложило уши. В Тиме росло предвкушение. Оно накатывало постепенно, неудержимое, как цунами. Он вобрал в лёгкие побольше воздуха и начал. Свист повис над детской площадкой, как выпущенный на волю невидимый монстр, и бросился крушить всё вокруг. Полетели ветки, накренилась карусель, закрутился смерчем проросший корнями песок в песочнице, застонал вдали лес. Краем глаза Соловей увидел, что старуха сползла с качелей, которые теперь опасно раскачивались, будто готовились срубить чью-то голову с плеч, и легла на землю.
Следы разлома зарастали, как ссадины на ускоренной съёмке, оставляя рубцы. Но и эти рубцы быстро исчезали один за другим. Два мира, склеившиеся здесь своими мембранами, медленно отрезало друг от друга лезвие его свиста.
Тима закончил и глянул на старуху: та лежала на животе под остановившимися качелями. Голова неестественно свёрнута. Безжизненное лицо таращилось на него. Тима перекрестил перед собой руки, стараясь попасть в поле её зрения: всё! Я досвистел! Затычки можно вынимать! Зейнеп не мигала.
– Ты вообще жива? – проворчал он. Остро не хватало Столаса. Этот дурень мог бы сейчас сесть ей на плечо, ласково куснуть за ухо и пробурчать какую-нибудь остроту.
– Аааарх!!! – она дёрнулась так внезапно, что Тима отскочил, больно ударившись о поверженную карусельку.
Зейнеп открыла и закрыла рот, разминая лицо.
– Дни мои как скогсры сочтены. Скоро, совсем скоро стану я деревом и успокоюсь.
– Да ладно тебе, бабуль. Ещё всех нас переживёшь.
– Тебя переживёшь, – прошелестела она. – Помоги мне подняться. Другие разломы зарастить надо.
Они побывали возле тиса, в развалинах спортивного лагеря, около Медведь-горы. Двусторонники знатно наследили на полуострове.
Рассвет встречали на скамейке под листьями-опахалами. Перед ними лежал галечный пляж. Камушки в утреннем свете казались стальными. Соль и брызги долетали до лиц. Соловей крылами размахнул руки, ногу широко закинул на ногу, дышал ровно и спокойно.
– А теперь давай-ка отправимся к этому вашему, который в речке живёт, – попросил он.
В нос ударил знакомый запах раздевалки: резина и застарелый пот. Верхний свет был не включён, и Марта решила, что пришла первой. Она щёлкнула выключателем – жёлтые лампы, мигая, загорались на потолке. Железные шкафчики по стенам, длинные деревянные скамейки. На одной из них сидела Соня.
– Ой, – вздрогнула Марта. – Извини.
– Привет, – обрадовалась та.
– Ты шептала что-то. Стихи учишь? – Марта села рядом.
– Не, так. Ерунда.
Ещё недавно, в начале лета, они были лучшими подругами. Потом Соня пропала. А Марта встретила Майю и Цабрана.
Палящая радость и неловкость. Марта срочно соображала, что бы ещё сказать. Но Соня вдруг наклонилась и положила голову ей на плечо. Марта осторожно, отвыкшей рукой, обняла её в ответ. Сразу же промелькнуло: страшилки, которые они рассказывали друг другу в «Агаресе», волна кудрявых волос – Соня спрыгивает с подоконника, переполох, поиски, липкое чувство вины.
– Хотела бы я, чтобы всего этого не было, – прошептала Соня.
Марта промолчала. А хотела ли она? Всё, что она пережила за последние месяцы, было так же полно острым счастьем, как и болью. Случившееся стало неотделимой частью её самой, и она уже не представляла свою жизнь без этого.
– Ты чего тут сидишь в темноте? – спросила Марта.
– Яртышников позвонил вчера, сказал на тренировку приходить, – ответила Соня. – Вот, пришла. И чё-та рано. В зал идти одной неохота. Ну, ты понимаешь, все теперь на меня глазеть будут… расспрашивать… а я ж ничего не помню.
– Вот прям вообще? Ничего?
– Сны только какие-то. Обрывки. – Соня отстранилась, принялась натягивать кроссовки. – Они мне и до сих пор снятся. Ты снилась.
– Да? – Марта тоже начала переодеваться.
– Странный сон такой… ты в поезде едешь, но будто ты – это не ты вовсе, а мальчик. А рядом с тобой старик в купе, у него крокодил маленький по столу ползает…
– Мальчик? – Марта застряла посередине футболки. – Тебе приснился похожий на меня мальчик?
Дверь отлетела к стене: Ребрикова открыла её ногой.
– Хэллоу!
За Светкиной спиной маячили Мишаевы.
– Привет! Ты как? – протянула Марта.
Ей было жаль, что Ребрикова прервала их с Соней разговор.
– Девули, сегодня даже Лилька придёт! – Тина кинула рюкзак на скамейку и сразу же стянула кофту. – Вроде ничо у неё всё там, зажило.
– Мартышон, ты только подумай, мы все пострадавшие! – Лизка надувала пузырь из жвачки. – Вы с Рыжей то ли в столовке, то ли не в столовке, – хитрый взгляд, – на Тинку навес грохнулся, Светку с температурой еле из палаты вытащили, Лилька обожглась… Сонька вообще пропала!
– Одна ты – как с гуся вода! – Тинка дала сестре шуточный подзатыльник. – Предлагаю обнуление! Забыли это страшное лето. С чистого листа. Жизнь, осень, настольный теннис.
– Как с чистого?! Сдурела? – Лизка протирала ракетку, раздувая ноздри. – Нам Веснова ещё не рассказала ничего.
Майка вошла в раздевалку вместе с Лилей Бессмертной. Ребрикова с Мишаевыми набросились на Лильку – та вытянула им правую руку, демонстрировала затянувшиеся ожоги.
– Но больнее всего в груди было, – польщённая вниманием, говорила она. – Там вот прям как огнём дышишь.
– Май, пойдём, я тебя с Соней познакомлю, – Марта потянула Рыжую за руку.
– Да мы виделись, тогда, перед грозой, мельком, – скороговоркой пробормотала Майка.
– Сонь, это Майя, – сказала Марта. – Подруга моя.
– Виделись вроде бы, – подтвердила Соня и неуверенно протянула руку.
Рыжая пожала её и посмотрела на Соню задумчиво.
– Какая ты… интересная, – сказала вслух.
Она собиралась добавить что-то ещё, но её перебила Лизка:
– Мартыш, можно тебя, это, на пару слов?
Они отошли к шкафчикам. Лизка мялась.
– Чего тебе? Говори, – поторопила её Марта.
– Тут такое дело, – Мишаева-младшая отвела глаза. – Ты не возражаешь, если я, это, с Тимаевым попробую? Ты, помнишь, говорила, что разочаровалась. А он мне вроде как тоже нравится… – Она ковырнула краску на дверце.
Женя Тимаев был из боксёрской секции. Марта влюбилась в него сразу, как только они приехали в «Агарес». Да только он сподличал, заложил их Яртышникову, когда они ночью из лагеря убегали. Еле выпутались тогда.
– Да чё ты у меня разрешения спрашиваешь-то? – нахмурилась Марта. – Я тут ваще не при делах.
– Ну, ты на него явно запала. А ты моя подруга, ну вот я…
– Ой, да ладно! Это так было, ерунда. Нещитово, как ты говоришь. – Марта старалась, чтобы прозвучало искренне, улыбнулась широко. – Конечно, я не возражаю. А что, у вас было чё?
– Ну, просто, – Лизка сильнее смутилась, – мы когда в главном корпусе все вместе ночевали, после землетрясения… А я Тинку ждала, её перевязывали… ну, и мне показалось, что… ну, в общем… может, и не показалось… – Она совсем сбилась и сказала тихо-тихо: – Он такой хороший!