Елена Рыкова – Дважды кажется окажется (страница 15)
– Давай так, – Соловей блаженно вытянул ноги, – ты мне всё расскажешь, потом я посплю, а ночью мы с тобой пойдём по местам разломов. Окей? Договорились? И можно без чая. Ладно уж. Обойдусь.
Плутовский ждал покупательницу у подъезда. Идея обсыпаться тээм и выйти к Соловью в жалком виде сработала на все сто: последняя порция товара осталась при нём. Тээм в пакетиках была совсем свежая, полтора месяца вполне себе рабочая точно.
Она появилась из глубины двора. Обычная московская пенсионерка: кофта, юбка, чёрные кожаные туфли на стоптанном каблуке.
– У меня мало времени, – кивнула ему быстро, без приветствия.
Плутовский пожал плечами: и не таких видали. Достал пакетики.
– Это всё? – Она была разочарована.
– Что есть. – Он невесело хмыкнул. – И если ты… вы ею фиалки удобрять собираетесь, поторопитесь. Цигель-цигель, ай-лю-лю.
– Сколько у меня времени? – спросила покупательница.
– Месяц-полтора. Максимум, – честно ответил он. – А то и меньше.
Она порывисто вздохнула. С сомнением, но всё же взяла.
– Я даже не уверена в рецептуре… – начала, но осеклась.
Щёлкнула застёжкой на сумке, протянула ему свёрток:
– Как договаривались.
Плутовский развернул. Две розоватые пачки купюр, перетянутые резиночками, и новенький загранпаспорт. В восторге покрутил его в руках: такого документа он прежде не держал, выдавать их только начали. Разломил на первой странице, полюбовался на свою фотографию, на имя-фамилию.
– Спасибо, порадовала! – Но его слова подхватило эхо уже пустой подворотни.
Тучи опустились близко к домам. Тяжело заморосило. Марта с Майей вышли из Битцы. Мимо них торопились люди. В квартирах включали свет, хоть был ещё не вечер. Наполненные жёлтым квадраты окон оттеняли серость снаружи, делали её более чёткой, графичной.
– А кроме эклеров и ветчины, ты что любишь? – спросила Марта.
– Кроме? Пюре, если его с молоком и маслом мнут. И салат из морковки с яблоком, как его папа делает. А у тебя когда день рождения?
– Двадцатого марта.
Рыжая вытаращила глаза:
– Ничего себе! И у меня!
– Прикол. Значит, мы с тобой и с Цабраном родились в один день.
Девочки не спешили. Ни Марта, ни Майя не боялись дождя. Рыжая, наоборот, посвежела под набирающим силу ливнем, как поставленный в вазу тюльпан. Волосы её распушились. Щёки раскраснелись. Она подставляла лицо дождю, улыбалась.
Марта же смотрела вниз. Асфальт быстро стал мокрым, в нём отражались деревья. Их стволы и ветки росли как бы наоборот в этой большой тонкой луже, растёкшейся по всему тротуару, Марта шагала, глядела на отражения – сквозь воду, мимо асфальта, и ей казалось, будто она смотрит на них из земли, а они бегут следом за ней. Запахло червяками.
– Ты играла когда-нибудь в игру «представь, что там, в окне»? – спросила Майка.
– А как же.
– Вот то, например, окно, – Рыжая ткнула на угловой квадрат, наполовину зашторенный прозрачным тюлем, – это кухня. В ней, значит, стоит круглый стол, а над ним – абажур.
– Шутишь, – хмыкнула Марта, – этот дом один в один как наш. В нём кухни по восемь метров. Какой там круглый стол?
– Хорошо, тогда это большая комната, – не сдавалась Рыжая, – и живёт там семья: мама и два сына. Вот сейчас она как раз пришла с работы, а сыновья со двора, они моют руки, а мама им быстро – макароны к наготовленным с утра котлетам, из кухни тащит в гостиную, под этот абажур.
– А вон там, – Марта показала на освещённое голубоватым светом окно, – телевизор смотрят.
– Ага, – согласилась Майя, – последние известия. Напусти на них порыв ветра, открой форточку.
– Да ну тебя, – отмахнулась Марта.
– В этом окне детская. Виден кусок обоев, на них – самолётики.
– Да ничё это не самолётики. Травинки такие. Колосок.
– Ага, а почему я тогда крылья вижу? И хвост?
– Это дивные птицы, я поняла! Сирин, Алконост!
– Всё равно детская. И там, значит, сидит девочка, ей лет пять. У неё есть маленький столик и три стульчика. На столике круглые пионы, розовые на чёрном, а на стульчиках – красные ягоды и листья. Она посадила двух кукол и старого мишку, ещё от мамы ей достался, и поит их воображаемым чаем из пластмассовой посуды.
– Да ты профи в этой игре, – Марта уважительно посмотрела на подругу.
– Ага.
– Ладно. – Марта немного завелась. Ей тоже захотелось увидеть картинку и описать так же подробно, как Рыжая.
Она выбирала окно. Квадратные сменились прямоугольными.
– Вот то! – почти крикнула.
Старые рамы, облупившиеся, хлипкие, двойные. Форточка открыта внутрь. Свет жёлтый, но еле пробивается сквозь плотные шторы – что-то бежевое с золотым.
– Там живёт старушка. Недавно она потеряла мужа. Он умер в такой вот день: конец лета и дождь. Поэтому сегодня она зашторила окно: не хочет видеть, не хочет вспоминать. С тех пор как он умер, она ничего не трогала и не меняла. В шкафу висят его пиджаки. На верхней полке в прихожей – его каракулевая шапка и шарф. В буфете – гранёный стакан в серебряном подстаканнике. А возле кресла, на лампе, так и висят его очки. Запах в квартире тоже их, общий. Но вот запах постепенно выветривается. Старушка сегодня решила почитать, взяла Ахматову, но сосредоточиться на стихах не может. Она сидит в его кресле, смотрит в стену и думает именно об этом: его запах, он уходит. Совсем.
– Март.
– А?
– Это очень грустно. Ты как, норм?
Она улыбнулась:
– Норм, норм.
Они уже стояли возле подъезда.
– До завтра? – вопросительно сказала Пролетова.
– Угу. – Марта открыла тяжёлую дверь. – Пока, Май. Спокойной тебе ночи. Папе привет.
К местам разломов выдвинулись по темноте. К этому времени Зейнеп уже всё рассказала. И про Балама, и про теннисистку Соню, и про девочку Марту, которую она отправила в Москву – подальше от брата.
– А свой московский адресок тебе девочка Марта не дала? – Соловей шёл вслед за старухой по тропинке.
– Специально знать этого не стала, чтобы поведать никому не могла.
Старуха остановилась, что-то погладила в траве. Соловей присмотрелся: два больших плоских камня.
– Родители их, – вздохнула Зейнеп. – Балам зло сотворил. Камнями обратил.
– Ифрит? Камнями? – Соловей скривил бровь над выколотым глазом. – Они мертвы?
– Тёплые камни, живые, – гладила Зейнеп.
Тима покорно ждал, не торопил старуху. Через пару минут двинулись дальше.
– Здесь, – скогсра остановилась. – Первый раз они сошлись, думаю.
– Думаешь или точно? – Соловей протянул Зейнеп ушные затычки.
– К тису нам ещё надо сходить, возможно, – ответила старуха. – К месту, где росло дерево, в котором заточён Балам был.
Тима огляделся. Детская площадка: качели заржавели, у карусели нет половины сидушек, по краям трава. Соловью по пояс.
Он подошёл к карусели. Присмотрелся. Следы разлома были повсюду. Карусель эта была и