Елена Рыкова – Дважды кажется окажется (страница 14)

– Угощайся, милая, – баб Мена отвернулась от плиты, протянула Майе блюдце. – Ты новая Мартина подружка?

– Ага. – Рыжая осторожно переложила эклерного лебедя с тёмно-синего блюда себе, на зелёное. – Мы в лагере познакомились.

– Бедные мои, – услышав слово «лагерь», бабушка вновь завела пластинку. – Что вам пришлось пережить! Что пришлось! Где ж ты была во время землетрясения этого?

Вопрос застал Майку на половине лебедя.

– Мы вместе с Мартой были, – сказала она.

Баба Мена налила себе кофе в маленькую чашечку, присела с краю.

– Хорошо сегодня получились, а? – скромно спросила она.

– Ага. – Марта оторвала лебедю голову, зачерпывала крем длинной шеей и откусывала по маленькому кусочку. – Давно ты их не готовила.

– Да вот что-то вспомнила, рецепт-то хороший. – Бабушка посмотрела в окно. – Так, значит, вы были вместе? А почему не в лагере?

– Баб Мен, спасибо за эклеры, мы пойдём, – сказала Марта, вставая. Она схватила Рыжую за рукав и потянула к выходу. Та с сожалением отдёрнула руку от третьего пирожного.

– Как, уже? Я думала, мы посидим, кофе попьём… не спеша… поболтаем… – Бабушка выглядела расстроенной.

Майка глянула на подругу: ей явно хотелось того же самого.

– Да мы просто погулять ещё хотели, до темноты. – Марта была непреклонна. – И кстати, нам завтра на тренировку с утра. Тебе Яртышников звонил?

За поликлиникой тянулся до Ясенево Битцевский лесопарк, по-простому – Битца, со своей Лысой горой, туманами, низинами, легендами и тайнами. Из года в год про Битцу говорили, что тут бродят маньяки. Но люди всё равно её любили: гуляли с собаками, гоняли на велосипедах, ходили на свидания.

Обжитые дорожки были вечно грязные. Урны забиты мусором. Скамейки медленно разлагались под дождями. А чуть отступишь в сторону – и по соснам скачут белки, на полянах растёт мята, горланят птицы.

Небо над Битцей было с закруглёнными краями, как над морем, и именно здесь, особенно если встать рядом с покатым валуном на Лысой горе, его хотелось называть куполом.

– Офигенные твоя бабушка пироженки стряпает! – сказала Майя. – Мой папа из десертов только бутерброд с маслом и сахаром умеет.

– Баб Мена сама рецепты выдумывает. У неё ещё капустный пирог знаешь какой? Зашатаешься! И лимонный…

– Зови меня в гости почаще!

– Ты же скогсра вроде, – сказала Марта. – Ты должна вешней росой питаться, листиками, там, веточками…

– Ты меня с гусеницами, походу, путаешь. Я сладенькое люблю. Но самое вкусное, что ела, – это ветчина в банках, которую в третьем классе гуманитаркой давали, помнишь? Американцы, что ли.

Марта кивнула.

– Она ещё в таком бульоне плавала, ммм… На белый хлеб кладёшь, ветчина его сразу пропитывает…

– Май, перестань. От пуза же наелись, а из-за твоих кулинарных мечтаний снова жрать хочется.

Лесопарк начинался с большого поля. Тропинка быстро брала под горку, как бы забавляясь с ними, призывая сбежать вниз. Мимо потянулись первые деревья, поворот с вечной лужей, выдернутые из земли и больше никогда не закопанные отопительные трубы, заброшенный железнодорожный мост.

Марта бывала здесь летом гораздо реже, чем зимой. Зимой же, как только выпадал снег, они с бабушкой вставали на лыжи и шли в лес прямо от дома. У Марты не было настоящих, но были бежевые, пластмассовые, которые привязывались к сапогам, немногим их длиннее. На них можно было рассекать по снегу, как на коньках по льду, а вот по лыжне идти скучно. Бабушка же любила как положено, с палками, и Марта часто обгоняла её, потом ждала, наматывала круги, каталась с самых крутых горок. Там, внизу, текла мелкая речка Чертановка, которая почему-то никогда не замерзала.

Сейчас они спускались к ней как раз по одной из горок.

– Так, ну здесь, наверное, можно, – оглянулась Рыжая.

– Слишком много баб Мена расспрашивает про Крым, не кажется тебе? – Марта присела к воде.

– Да ладно, она просто переволновалась, – отмахнулась Майя. – В чём ты её подозреваешь?

Марта дёргала верхнюю губу.

– Ну а как так получилось, что её сын по ту сторону жил? Со всей своей семьёй? Кроме меня.

– Она ж тебе рассказала. Она и сама не знает.

– Ой, глупости! Не верю ни единому слову! Враньё, в том-то и дело, Май!

– Слушай, – Рыжая обнималась с кривенькой берёзкой, нашла же такую, – я сочувствую тебе – жуть. Честно! Понятия не имею, как вела бы себя на твоём месте, ну, узнав это всё. Да и ваще. Родители – там, парализованные. Брат – тоже там, да ещё и клятва эта… не видеться. Но это ж не значит, что надо всех во лжи подозревать или в чём похуже. А, Мартын?

Марта смотрела на воду. Отвечать ей не хотелось.

– Давай, что ль, тренироваться? – поняв это, предложила Майя.

– Давай, – согласилась Марта. – А как? Ты меня учить обещала.

– Да я сама толком не знаю, – сказала Рыжая. – У меня ж другое: чувства, внушения, общая память. Деревья. А у тебя воздух.

– Мы когда с Цабраном по ту сторону гуляли, там девочка на пляже воду в воронку заворачивала, – вспомнила Марта, – играла так.

– Отличное начало, – кивнула Рыжая. – Попробуй.

– Да как? Смеёшься?

– Ну просто представь. Оживи своё воспоминание.

Марта попробовала «оживить». Но фокус с той маленькой девочки сползал, яркий образ создать не получалось. Это помнилось ей мазком на фоне счастья: Цабран был рядом, они шли на тайный пляж. И там купались, на камнях лежали, болтали о ерунде.

– Не получается, – она разочарованно посмотрела на подругу.

– Это потому, что ты не стараешься, – парировала Пролетова.

Марта уткнула подбородок в колени. «Фигня какая-то, – уныло подумала она. – Вон трубы облезлые, вон на кусте бумажка какая-то, а я – марид, типа. Волшебное существо, наевшееся эклеров, ага. Да вот даже когда осенью по улице идёшь и ветер в лицо дует, а ты его так… отводишь от себя, отводишь – и то больше верится. Или когда дождя капли кругом себя водишь, мягко так, осторожно…»

– Веснова! – прошептала Майка. – Зырь!

Рыжая показывала на тропинку. Маленькой струйкой, похожей на птичий косяк в миниатюре, с земли поднимались иголки, шишки и гнилые листья. Запахло влажной прелостью.

Марта моргнула, и всё упало.

– Не останавливайся, – воодушевлённо сказала Рыжая. – Продолжай! Это ты, Веснова. Ты!

Соловей постучал в калитку:

– Гости! Открывай!

Она появилась на крыльце не сразу. Древесная вся, пальцы сучками, вены корнями. Морщины вдоль и поперёк – в крестики-нолики играть можно. Глаза хитрые, яркие. У этой точно хвост лисий, он готов был поспорить.

– Тима Соловей, – он протянул правую руку поверх калитки. Левая держала рюкзак. – Московское отделение ОпОРы. Прям из столицы к вам. А вы, стало быть, Зейнеп?

Старуха молча кивнула: проходи. Шла за ним следом, шаркая юбкой.

– Соловей, говоришь? – кивнула на его глаз. – Неужели?

– Тот самый. – Тима поставил рюкзак у двери. – Где тут у тебя сесть можно, бабушка? И чайку я бы попил. Устал. Давно не летал на такие дальние расстояния.

– Спохватились, значит, – проворчала старуха. – Где ж вы были, а, когда тут всё в тартарары летело? Разве ж разломы устранять – это не ваше дело?

– Согласен. – Соловей осмотрел хижину, которая вся состояла из одной комнаты, и без приглашения плюхнулся возле печки на подушки. – Вот, кстати, у меня вопрос: местный сотрудник ОпОРы Ахвал Букрябов не твой друг? Его бы позвать к нашему разговору.

Зейнеп стояла посреди огромной комнаты, пучки трав свисали к ней с балок потолка. Рот прятался в складках морщин, и наливать чай гостю она не торопилась.

– Остался Ахвал по ту сторону, так же, как и Балам, поднявший Урсу.

Знакомые всё лица. Тима присвистнул:

– На волоске вы тут были, да, от катастрофы-то?

Лицо старухи стало корой: по-видимому, она считала, что произошедшее и было настоящей катастрофой.