Елена Русанова – Оттенки счастья для Сироты (страница 18)

– Не, сынок, не слыхали о таких.

– Нет у нас Сомовых.

Но один… один был не такой. Сидел чуть в стороне, лицо было изрезано жизнью, как ножом. Он не смотрел на меня, он курил самокрутку, и его глаза были прищурены, но я чувствовал – он слушает каждый мой звук. И когда я ловил его взгляд, он тут же отводил его в сторону. Подозрительный тип. Знает что-то.

Чёрт. Остался один вариант – архив. Местная ратуша, помпезное, облупленное здание. Я практически влетел внутрь.

– Мне в архив. Срочно.

Дежурный, толстый мужчина в мятой рубашке, лениво посмотрел на меня.

– Архив? Сегодня выходной. Завтра с десяти.

Выходной. Выходной, блять, день в архиве. У меня в груди что-то взорвалось. Я развернулся и вышел на улицу, хлопнув дверью так, что стёкла задребезжали. Я стоял, сжимая кулаки, глядя на серое небо Зареченска. Ярость была такой густой, что я почти физически чувствовал её вкус – железный и горький. А потом… потом ко мне стала подбираться абсурдность всей этой ситуации. Уголки моих губ сами собой поползли вверх. Я хрипло, беззвучно рассмеялся. Ухмыльнулся этой долбанной клоунаде.

Я достал сигарету, прикурил. Дым ворвался в лёгкие, успокаивая тремор в руках.

И в этот момент он подошёл. Бесшумно, как кот. Тот самый подозрительный дед с мемориала. Он остановился в паре шагов, его глаза, холодные и знающие, впились в меня.

– Искать – не значит найти, парень, – его голос был низким и скрипучим, как несмазанная дверь. – То, что ты ищешь, здесь не найдёшь.

Глава 26

Я смотрел на него сквозь сизый сигаретный дым, пытаясь разгадать в уме его загадку. Но ничего путного в голову не лезло. Дедок же не проронил больше ни слова, лишь молча наблюдал за моей реакцией. Некая молчаливая дуэль. Но мне нужны ответы. И лучше я поддамся в этом «сражении», чем проиграю в схватке с Козловым.

– Дед, я не понимаю, – не сдержался я, чувствуя, как по щекам горит досада. – Что именно означают твои слова? Я проехал тысячи километров, чтобы найти хоть какие-то зацепки. Что значит здесь не найду?

Старик лишь продолжал безотрывно, пристально смотреть на меня, словно изучая. Глаза, мутные от времени, на секунду поймали мой взгляд.

– Словами не выложишь, парень, – тихо и хрипло произнёс он. – То, что в памяти осело, оно… без слов. Пойдём.

Это было вовсе не приглашение, а скорее приговор. «Деваться некуда, надеюсь, что оно того стоит», – мелькнуло у меня в голове, когда я, вздохнув, отправился вслед за его согбенной, но ещё крепкой фигурой. Он пошёл прямо по площади к месту, что вело к узкой улочке. Шёл он молча, и только его палка отбивала неспешный, уходящий в землю стук. Я плёлся сзади, разглядывая его выцветшую ветровку, и думал: насколько же он странный. Видно же, что он что-то знает, но прямо не говорит. Почему? Но при этом позвал с собой. Зачем? Вопросов было больше, чем ответов.

По узкой улочке мы вышли к окраине города. На самом выезде, из которого, стояло несколько покосившихся старых домов. К одному из них и направлялся дед.

– Зачем мы сюда пришли? – поинтересовался я, заходя в дом следом за стариком.

– Ты же хотел знать правду. Или передумал. – ответил он, указывая на старенькое кресло, видимо, приглашая присесть.

– Семья Сомовых, – начал он без предисловий, – точно была. Давно, правда, очень. Старики их, Иван да Марфа, крепкие были, работящие. Но время не щадит. Умерли они, один за другим, с разницей в полгода. А молодёжь… Здесь ей делать нечего, поэтому и укатила в город, как только руки из гроба отпустили. Года не прошло, как они здесь жили. Мелькнули и нету. Поэтому и не помнит их никто.

В его голосе не было ни жалости, ни сожаления. Констатация факта. Я почувствовал, как надежда, за которую я цеплялся, начала таять, как последний снег.

– А спустя пару-тройку лет, приезжал здесь один. Чисто одетый, глаза быстрые, беспокойные. Спрашивал, расспрашивал. По домам ходил. Но что ему могли сказать? Что умерли да разъехались. Он и уехал с пустыми руками. Безуспешно.

Я достал свой смартфон, отыскал в галерее фотографию Козлова. Вероятность того, что это мог быть он, конечно же, ничтожная, но за спрос, как говорится денег не берут. Попробовать узнать всё же стоило.

– Вот, смотри. Это он?

Дед взял смартфон грубыми, узловатыми пальцами, поднёс ближе к глазам. Смотрел долго, будто не на изображение, а сквозь него.

– Похож, – наконец выдохнул он. – Черты… да, похож. Но годы, парень, годы. Они человека точат, как вода камень. Не уверен.

Я уже готов был снова погрузиться в пучину разочарования, как он добавил.

– Только он не парня искал, а девушку.

Это было как удар током.

– Девушку? – голос мой сорвался. – О какой девушке речь?

Старик, наконец, оторвал взгляд от гаджета и посмотрел на меня. В его взгляде появилась какая-то сложная смесь – отстраненность и вдруг проступившая сквозь неё живая ниточка памяти.

– Она самая обычная была. Ничем не приметная. Тихая. Как звали её не помню. Потому что в ту пору у меня… тёмная полоса была. Сын мой.... – он резко замолчал, и лишь через пару минут продолжил. – Соседи глаза отводили, сплетничали. А она… она не отвернулась. Не лезла с расспросами, не учила жить. Просто не считала меня прокажённым.

Я слушал затаив дыхание. Внутри всё перевернулось. Она простая девушка. А этот ищет её. Зачем?

– И что же? Она уехала?

– Уехала. После того как старики Сомовы умерли. Перед отъездом ко мне пришла. Дала мне фотокарточку и попросила… – он запнулся, и его голос стал ещё тише, почти шёпотом. – Попросила сделать вид, будто я её не знаю. Никогда не видел. Если кто спросит. Особенно… особенно человек с фотографии.

– Фото…Оно у тебя осталось? – слова вылетали пулемётной очередью.

– Осталось, конечно. Погоди, отдам. Не моё уже. – он подошёл к шкафу и стал копошиться среди полок.

– Дед…а почему ты мне помогаешь? Всё это рассказываешь? Раньше молчал бы, наверное.

Он не остановил свои поиски ни на секунду.

– Это ещё не помощь, парень. А вот… помирать уже не страшно. Своё отжил. Всё, что боялся потерять, уже истлело в земле. Тайны тянут ко дну живого. А мёртвого – нет.

Его слова, леденящие и мудрые, повисли в воздухе. Я смотрел на его спину, на седую голову, и чувствовал не страх, а острое, щемящее уважение. Этот старик был целой вселенной боли, тишины и какой-то странной, непонятной мне верности. Он не помогал мне. Он исполнял долг. Перед той девушкой. Перед своей совестью. Перед самим временем.

Старик долго копался в глубине, среди каких-то тряпиц, бумаг, потускневших металлических вещиц. Наконец, его рука замерла. Он вытащил небольшой, пожелтевший конверт без надписей.

– Вот, – просто сказал он, протягивая его мне. – Бери.

Руки у меня слегка дрожали, когда я принимал конверт. Он был лёгким, почти невесомым, но в моей ладони он весил тонну. Вся эта поездка, все вопросы, вся эта запутанная история семьи упиралась сейчас в этот кусочек бумаги.

Я медленно, боясь порвать, вытащил из конверта фотографию. Она была старой, уголок надломлен. Я поднес ее к слабому свету, падавшему из окна.

И мир перевернулся.

Все звуки – тиканье часов, дыхание деда, шорох улицы за окном – исчезли. Осталась только оглушительная тишина, в которой гудела кровь в висках. Я смотрел на фото и не верил своим глазам.

На снимке, сделанном очень давно, была запечатлена молодая женщина, которую со спины обнимал молодой мужчина, действительно похожий на Козлова. У неё были скромно уложенные светлые волосы, простое платье в мелкий цветочек. Она улыбалась, но в глазах, даже на этом старом снимке, читалась какая-то глубокая, недетская печаль. И эти глаза… этот разрез… эта лёгкая, едва уловимая асимметрия улыбки…

Я стоял, не в силах вымолвить ни слова, сжимая в пальцах хрупкую бумагу, которая только что взорвала всю мою реальность. Старик смотрел на меня из темноты комнаты, и в его взгляде не было удивления. Было лишь понимание и та самая старая, непрожитая грусть. И это был не конец поисков, а начало самой страшной и важной дороги в моей жизни.

Глава 27

Ключи холодные как лёд, жгут ладонь сквозь тонкую ткань перчаток. Я сжимаю их в кулаке, будто это не ключи от квартиры, а последний обломок тонущего корабля. Сумка с канцелярией и папками нестерпимо тяжела, ремень врезается в плечо, но эта боль – почти благодать. Она отвлекает от главного – от вихря в голове, где крутятся все заказы, дедлайны, конспекты лекций, которые слышала краем уха, но запоминающиеся практически машинально, и вездесущий, липкий, холодный страх.

«Три рисунка карандашом к пятнице, курсовой проект – к воскресенью, а этот чёртов чертёж… Почему я вообще взяла столько? Потому что за всё нужно платить. Потому что эта квартира, ключ от которой я держу в руке – не моя. И как долго я смогу в ней оставаться, не известно. Потому что я здесь одна».

Мысли, как стая испуганных воробьёв, мечутся, натыкаясь на стены воспоминаний. Самое прочное, самое болезненное – недельной давности. Не картина, а отрывистый кадр, выжженный на сетчатке: собственная рука, хватающая сумку, собственная спина, поворачивающаяся к нему, и грохот двери. Глухой, окончательный. Помню, как Тимур сообщил о том, что ему надо уехать, и как предложил поехать с ним. Но так и не поняла, что это было. Издёвка? Или он действительно хотел, чтобы я отправилась с ним? Но мысли переполняли меня… и я просто ушла. На эмоциях, на гордыне, на усталости от этих полутонов, недоговорок. Вернулась из училища только вечером – тишина в квартире была уже иной, густой, как кисель. Тимура уже не было, он уехал. Осталась только пустота.