Елена Романова – Наставница для наследника престола (страница 33)

Но ведь мальчишка прав. Великий герцог непрестанно о ней думает, но разве скажет, что хочет ее себе? Что отравлен тем же ядом, что и Кайл? И что сейчас что-то темное поднимается со дна его души, когда он вынужден ее с кем-то делить?

— Я прошу тебя, Аарон.

Герцог вскидывает взгляд, уколотый в самое сердце этим простым «прошу».

— Ты знаешь, где она? — спрашивает он.

— Нет.

— С чего ты решил, что она к тебе придет? Что явится ко двору, где каждый будет смотреть на нее, как на продажную девку? Сказать, кем ее здесь считают, Кайл? Думаешь, она рискнет из-за тебя своим даром? Довериться мальчишке, зная, что есть еще я? А я могу наложить вето на все твои решения. Думаешь, она не испугается?

— Она придет.

Поразительная убежденность.

— Она придет, — еще раз повторяет Кайл, глядя перед собой, в никуда. — Я знаю. Она не поступит, как моя мать.

И Аарон поджимает губы.

— Твоя мать была мудрее, — вот и все, что он говорит.

Испытывает ли он вину за то, что когда-то увез мальчика из дома, вырвав из рук герцогини Азариас? Нет. Равендорму был нужен король. Сильный король. И, возможно, Кайлу суждено им стать, а значит все было не зря.

Глава 25

Арвал герцогство Азариас

НЕЯЛИН ЛЕЙН

— Госпожа Лин!

Меня будит тоненький голосок Молли, и я приподнимаю голову. Потираю лоб, на котором, наверно, остались следы от костяшек пальцев. Уснула прямиком за столом.

Приподнимаюсь, тянусь к кровати Эмбер и поправляю одеяло. Я потратила столько сил на других девочек, что, кажется, не смогла до конца ее вылечить. Слабость медленно отступает. Я не всегда могу быстро восстановиться.

— Что ты тут делаешь? — спрашиваю Молли, бросая взгляд в окно. — Уже стемнело.

— Принесла вам газету.

Скорее, выдранный из газеты доктора Бенсона листок. Ух, если Молли попадется ему, он нажалуется Этери, а та — учительницам пансиона, которые секли девочек и за меньшую провинность.

Я подкручиваю фитилек в лампе и читаю:

«Его светлость Великий герцог Элгарион приступил к рассмотрению кандидатур наставников для его величества короля Кайла».

И следующее:

«Коронация пройдет после завершения всех траурных церемоний».

Маленький темноглазый Кайл — теперь король. Но вместе с тем, он лишен детства. А самое главное — любви.

— Беги скорее, Молли, — улыбаюсь я девочке.

— Госпожа Лин, — она жадно смотрит на меня, а потом шепчет: — Скажите госпоже Этери, что Шерри все еще больна.

У девочек из пансиона вряд ли есть возможность увильнуть от подписания бумаг, но, глядя в глаза малышке-Молли, я киваю.

А после, когда на Арвал окончательно опускаются сумерки, я возвращаюсь в свое жилище и долго хожу по комнате, горя от гнева. Этот мир не просто суров, он бесчеловечен. Одинокая девушка — мишень. Ее пытаются купить, продать или использовать.

Впервые мне хочется послать все к черту.

Я мечтала о спокойной и тихой жизни. Но сейчас мне нужна борьба — у спортсменов горячее сердце. А, может, мы не умеем жить, не бросая вызов трудностям? Не показывая норов?

Выхожу, запираю дверь и иду по заросшим аллейкам дворовой территории.

— О, Первородная! — слышу возглас госпожи Этери. — Госпожа Лин! Сюда! Скорее!

Оборачиваюсь, наблюдая, как Этери бежит ко мне, приподняв подол черного платья. Обычно эта дама никогда не бегает.

— Немедленно! Приехали королевские представители. Они хотят вас видеть!

— Меня? — холодею.

— Они снова проверяют всех девушек, взятых на работу в ближайшее время, — запыхавшись, сообщает она. — Прибыл даже господин-директор.

Сглатываю и смотрю в сторону своего домика, а в голове возникают мысли о побеге.

— Приказано срочно явиться! — Этери хватает меня за локоть и подталкивает к главному корпусу пансиона, на крыльце которого зажжен подвесной фонарь.

В груди сжимается тугой узел. Кажется, все.

Перед мысленным взором встают глаза Молли — молящие, одинокие, ждущие. Кто вступится за нее или ее сестру, если меня найдут?

Впервые я попадаю в кабинет директора пансиона, а он впервые видит меня. И смотрит изумленно, хотя я низко опускаю голову, изображая смущение. Ему, вероятно, говорили, что выгляжу я несколько иначе — не такой худой.

— Вот она — госпожа Лин, наша работница, — произносит он, а я украдкой бросаю взгляд на приехавших мужчин и леденею.

Точно конец.

Я узнаю мощного темноволосого господина, который ехал со мной и Кайлом в одном дилижансе. А следом судорожно вздыхаю, видя лорда Филиппа Бранза. Он уже в третий раз попадается на моем пути, а его имя я, вообще, слышу с завидным постоянством. С последним еще двое мужчин, один из которых точно представитель правопорядка.

Я ощущаю на себе взгляды и долу опускаю ресницы.

— Пусть снимет чепец! — бестактно приказывает Бранз, чей острый интерес кажется неприличным.

Я искоса гляжу на Этери, и она одобрительно кивает.

— Не бойтесь. Эти люди исполняют волю представителя лорда Азариаса, графа Бейтса. Никто не подумает о вас дурно, если вы покажете волосы.

Сжимаю зубы, проклиная все на свете.

Молча снимаю чепец и ощущаю, как по комнате расползается звонкое изумление.

Тугая темно-медная коса раскручивается, волнистые локона падают на плечи и спину до самой поясницы.

— Святая Мать… — слышу приглушенный ропот господина-директора.

Некоторое время стоит тяжелая тишина, а когда я медленно поднимаю взгляд, подвижным в комнате остается только пламя в камине.

— Пусть она покажет запястья! — сдавленно произносит Бранз, и в его голосе чувствуется вкус торжества.

Мое сердце начинает учащенно биться.

На меня надвигается большая тень. Мой бывший попутчик подходит ближе, заслоняя свет.

— Вытяните руки, — приказывает он.

И на них защелкнут кандалы?

Я внимательно изучаю мужчину взглядом. Его лицо непроницаемо, но он стоит так, что закрывает меня от остальных.

Я поднимаю руки, повернув их вверх ладонями.

Мой бывший попутчик вздергивает длинные рукава моего платья, замечает выжженную печать, от которой остался лишь уродливый шрам, а затем смотрит мне в глаза. Долго. Не кричит: «Вот она! Держите!» Его глаза лишь немного сощуриваются, будто и он — видевший меня не так давно — не может понять, как со мной произошло такое преображение.

— Чисто, — вдруг говорит он и отступает.

А я не верю.