Елена Романова – Колыбельная вороны (страница 12)
– Ты похожа на обезьяну.
Она так резко захлопнулась. Смех высох и отвалился от ее лица. Она стала тихая. Как моя мать. Уголки губ поползли вниз, как слезы.
– Меня часто дразнили так в старой школе. Говорили, что я обезьяна, – плакала она. Я смотрел на нее, весь изрезанный ее лицом. «Сука», – подумал я тогда. О себе. И обнял ее. Я так ее обнял. Я молился, чтобы она забыла навсегда это слово.
Я люблю обезьян.
Достаю телефон. Набираю. Светка.
– Привет, – говорит она радостным голосом.
– Я боюсь, что моя мать покончит с собой. Я хер знает где. Что мне делать?
Повисает пауза. Ей даже не спросить, где я. Я ведь уже сказал. Зачем я ей всё это выложил? Я бросаю трубку. Она перезванивает раз десять. Я не беру. Как будто снова назвал ее обезьяной. Люди не меняются. Даже дерьмо меняется. Из него вырастают цветы.
Через пять минут звонит Фигаро. Тысячу раз подряд. Ставлю режим «в самолете». Я само-лет. Сам лечу, сам разбиваюсь. Машины проносятся, обливая меня волнами воды и грязи. Я протягиваю руку, как нищий. Пока кто-нибудь не подаст мне или не собьет. Никто не делает ни того, ни другого. Останавливается автобус из Сокола. Какая-то тетка платит за меня. На вид ей лет сорок. Блондинка. Крашеная. Волосы не столько белые, сколько желтые. «Спасибо», – благодарю я чужую женщину. Она уточняет:
– Ты не голодный?
– Нет.
Но она всё равно дает мне пирожок. С капустой. Ненавижу капусту, но ничего вкуснее я в жизни не ел.
Сажусь на тот же троллейбус. Зайцем. Узнаю его по раскачивающемуся у водилы скелету. Еду тридцать минут.
Выхожу.
Магаз. Рыжий дом. Белый дом. Наш.
Смотрю в окно.
Черное. Как занавешенное зеркало.
Домофон. Лестницы.
У меня ничего не осталось.
Мать лежит мертвая.
Отец где-то там – сгорел на пожаре.
Мой брат и мой Пес в раю. Гуляют среди облаков без поводка.
Я хочу к ним. Но я здесь.
Совершенно один.
Я должен спасти мать.
Больше у нее никого нет.
Открываю дверь. На кухне шкварчит масло. Вонь на всю квартиру. Я еще в подъезде почуял, но не поверил, что это у нас.
– Где ты был? – спрашивает отец, выглянув в коридор.
Я смотрю на него и ничего не понимаю.
Мой отец воскрес.
А где же мой брат?
Мать лежит на кровати. Я снова слышу: «Носки его туфель смотрели вверх». Она любит этот рассказ больше меня.
Иду на кухню. Сажусь на стул у окна. Отец ставит передо мной тарелку с жареной картошкой. Наливает рюмку водки.
– Сначала помойся и переоденься.
Я слушаюсь его, как всегда слушался. Я такой же послушный, как Пес.
– Теперь ешь.
Я ем.
– Теперь пей.
Я пью.
– Молодец, – хвалит он, хоть я думал, от него не дождешься. – Доедай, не сиди.
Я сижу и доедаю.
Водка растворяется в крови, как волшебное зелье. Я не знаю, что думать и что чувствовать. Я не думаю ничего и ничего не чувствую. Я хочу заснуть и проснуться в другой реальности. Где живы мой брат и мой Пес.
– Пап, я щас вырублюсь.
Он кивает и убирает пустую тарелку в мойку.
Я ложусь на кровать и спрашиваю: «Ты теперь навсегда уйдешь?»
Он ополаскивает посуду на кухне.
Я смотрю на перевернутую табуретку возле батареи, на ножках которой сушатся мои кеды. Носки смотрят вверх. Я пишу Светке: «Не ссы, дура, я дома». «Почему ты такой?» – спрашивает она. Но я уже вырубился.
Письмо незнакомке
Я открываю глаза и вижу – что? Пустоту.
– Где он? – спрашиваю я у матери, едва покинув пределы кровати и комнаты.
– Уехал, – отвечает та, грустно глядя на меня – ищущую отца, как собака – покойника.
– И не попрощался?
– Попрощался.
– С кем, с
– Он стоял возле твоей кровати и долго смотрел на твое лицо, пока ты спала.
– И ничего не сказал?
– Ты же его знаешь.
– Ты придумала это?
– Нет. Вслух он сказал лишь, как мы с тобой непохожи.
– Поэтому с
– Солнце, папа любит тебя.
– Но я не похожа ни на тебя, ни на него!
– Это не имеет значения. Наша кровь у тебя внутри. Ей не нужно с тобой прощаться. Она всегда здесь.