Елена Прудникова – Великая аграрная реформа. От рабства до НЭПа (страница 7)
Д. Пучков: И те были из крестьян отхожих промыслов, по всей видимости…
Е. Прудникова: И те были из крестьян большей частью. Рабочие и прислуга так уж точно, максимум во втором поколении. И конечно, в крестьянстве тоже было множество разных градаций. Если он зажиточный, который пока еще не стал кулаком — то это, в первую очередь, крестьянин, которому повезло. Например, сам он сильный, и сын у него такой же, кобыла у него сильная, хороших жеребят рожает. А другой слабый родился, не тянет крестьянскую работу в полную меру, да еще лошадь пала — и что же ему теперь?
Д. Пучков: Умереть…
Е. Прудникова: Умереть — это еще рано немножко, но он уже не живет, он выживает, дети голодают, растут тоже слабосильными… И вот, возвращаясь к нашей реформе: естественно, любая реформа всегда завязана на аутсайдеров. С ними-то что делать? Если не решить проблему аутсайдеров, они ж державу разнесут… Собственно говоря, в 1917 году это и произошло.
Ладно, вернемся обратно на путь следования нашей мысли. Итак, посчитали мы экономику крестьянского двора…
Д. Пучков: Да, печальная картина.
Е. Прудникова: Тут еще одно немаловажное качество, о котором мало говорят, — удобрения. Минеральных удобрений не было вообще. Единственное удобрение — это навоз. Почему у нас в крестьянских дворах уборных не строили? А чего добру пропадать, в хлев положил свою кучку к лошадиной, коровьей — все на поля, на поля! Уборные — это получается добру перевод…
Д. Пучков: Ну и говорят, что большинство призывников времен царской России до армии мяса не ели…
Е. Прудникова: Это следствие реформы. До того было все же прилично, а с начала XX века уже процентов сорок призывников браковали по здоровью. Это крестьян-то! Смертность в деревне была больше, чем в городе. Когда такое в Европе бывало?
Д. Пучков: Итак, скотина нужна для того, чтобы производить навоз на удобрение?
Е. Прудникова: Ну да. Оказывается, в двадцатые годы высокоудойной считалась корова, которая давала 8 литров молока, а в среднем давала три-четыре литра — это, простите, коза, а не корова. Почему не заводили козу, ее прокормить легче? Навоз был нужен, в основном держали для навоза. Но чтобы иметь достаточно скотины для удобрения полей, нужно было на десятину пашни иметь 3–4 десятины луга. А у нас обычно было наоборот: если у тебя 5 десятин пашни, то 2 десятины луга, и то повезло…
Д. Пучков: Десятина — это что?
Е. Прудникова: Это около гектара. Просто когда говоришь о том времени, удобнее пользоваться и тогдашними единицами, чем переводить.
Д. Пучков: Как интересно получается. Мне мое городское воображение говорит: заведи барана, заведи козу, ходит, что-то там клюет, дает мясо, шерсть, молоко, сыр…
Е. Прудникова: А кормить? Баран тоже кушать хочет. Где его пасти, если выпасов нет? Почему с сеном были проблемы, до весны не хватало? Потому что получался замкнутый круг. По весне оголодавшую скотину выпускали на первую травку — иначе сдохнет. Она эту травку выедала, и сена летом было не накосить — пастбище выедено до земли. Получается, что зерна для скотины нет, сена — и того нет, кормят скотину прелой соломой с крыш, к весне она на ногах не стоит от голода, и приходится ее на первую травку… Потому и лошаденки были такие — мелкие, пузатые, заморенные. Есть такая замечательная книга, записки английского сельского ветеринара, автор Джеймс Хэрриот. И вот он описывает тамошних лошадей. Стоит такая зверюга, под два метра в холке, копыта с тарелку, жрет 100–120 пудов овса в год. Можно таких к нам завозить в крестьянское хозяйство? Да она первой же зимой сдохнет, или крестьянин будет работать только на лошадь!
Д. Пучков: А как британцы кормили?
Е. Прудникова: У британцев урожай 120 пудов с десятины, а то и больше. А у нас? Вот и давали на нашу лошадь максимум 18 пудов зерна, а так она питалась сеном, соломой с крыш — чем попало.
Д. Пучков: Есть еще другой писатель — Фазиль Искандер, у него есть отличная книжка «Сандро из Чегема», где про абхазских коров рассказывается, которые в горах самостоятельно пасутся. Такая абхазская сторожевая, жилистая, мускулистая и два литра молока тоже дает, по всей видимости.
Е. Прудникова: Я видела такую корову, которая восемнадцать литров давала, правда, не в Абхазии, а в Баксанском ущелье. Но горные луга только под пастбище пригодны, а у нас каждый клочок распахивали.
И вот эту несчастную корову или лошадь, на которой надо пахать, чуть свежая травка показалась, на эту травку выгнали, чтобы могла плуг тянуть. Она этот луг вытоптала и выела. Потом еще раз выгнали, потому что кормить нечем. Затем надо сено косить. А что там вырастет, если все съедено? Опять кормов нет.
Д. Пучков: В смысле она все сожрала?
Е. Прудникова: Ну, конечно, сожрала, лугов-то мало.
Д. Пучков: Я вообще за сельским хозяйством в основном в Средней Азии наблюдал. В Средней Азии корову выводят туда, где трава, забивают колышек, и она на веревочке ходит. В результате получается черный круг, потому что корова выгрызает траву до земли.
Е. Прудникова: Вот такое у нас было прекрасное сельское хозяйство. А тут еще одно «но» прибавилось после реформы 1861 года, когда землю закрепили уже окончательно за общинами… Что делает крестьянин, у которого маленький надел? Он рожает мальчика, чтоб надел стал больше, потом еще мальчика, потом еще мальчика… Дети мрут, а их рожают, рожают… В общем, крестьяне стали плодиться. А земли-то мало! Говорят, что многодетность — хорошо, что высокая рождаемость — показатель благополучия. Хорошо, когда есть чем кормить! А если, как у Некрасова: «семья-то большая, да два человека всего мужиков-то — отец мой да я…» Крестьян становится больше, все хотят есть, а земли-то не прибавляется. И к началу ХХ века получилось, что у нас на душу сельского населения приходится меньше десятины земли. В то время как в Европах многонаселенных на душу сельского населения — в два-три раза больше. Не говоря уже про Соединенные Штаты…
Д. Пучков: А почему так? Пригодной земли мало или еще что?
Е. Прудникова: Во-первых, пригодная земля — она помещичья или государственная. Земля-то не просто так сама по себе стоит. Это в деревнях. На хуторах земли больше, но ее надо расчистить — то еще удовольствие. Лесок или кустики срубить или выкорчевать, вспахать целину. На это вообще мало у кого сил хватит. Тем более у заморенных крестьянских лошадок — они целину просто не потянут. Да и опять же малоземелье. Вот смотришь на нашу карту, думаешь: откуда взялось малоземелье? А вот так получалось. Ты ведь за десять километров от деревни пахать не поедешь. Это казаки в своих степях уезжали на несколько дней на дальние поля, но у казаков совсем другая ситуация, у них и наделы были другие. А если у тебя одна полоска десять километров в одну сторону, другая — десять километров в другую, а лошадь еле ноги волочит, да и пахарь тоже с голодухи…
Вот в таком положении мы оказались к началу XX века. Уже тогда было 15–16 миллионов хозяйств, потому что плодились крестьяне очень старательно. Да, две трети младенцев умирали, но треть-то оставалась!
Д. Пучков: А как же рассказы про то, что Россия всю Европу кормила? Может, эти большие хозяйства?
Е. Прудникова: Большие хозяйства и кормили.
Д. Пучков: Поди, расположены они были в Польше или на Украине?
Е. Прудникова: Необязательно. В Польше и на Украине меньше, потому что там плотность населения большая, особо не размахнешься. А вот Дон, Кубань, Краснодарский край — там очень большие бывали хозяйства. Еще Сибирь… Наши знаменитые железные дороги в основном под это дело и строились — чтобы продовольствие из отдаленных районов гнать в европейскую часть на продажу, ну и на экспорт тоже… Но проблема не в том, кто кормит Европу, проблема в том, куда девать аутсайдеров. У нас получилась совершенно безумная экономическая реальность: 80 млн человек для экономики просто не существовали.
Д. Пучков: Как хорошо все было устроено при царях, а?
Е. Прудникова: И не говорите! Когда в конце XIX века внезапно упали на международной бирже цены на хлеб, дивная фраза прозвучала в российской печати: натуральное хозяйство оказало России великую услугу, оно служит причиной того, почему земледельческий кризис, охвативший всю Европу, нами переносится сравнительно легче. У нас есть огромное количество хозяйств, стоящих вне влияния низких хлебных цен. Что это означает? Это значит, что у нас огромное количество хозяйств, на которых падение цен на хлеб не отразилось, потому что они хлеб растят только для себя. Им даже еще и лучше, потому что у нас добрая половина крестьянских хозяйств хлеб покупала.
Д. Пучков: Безумие какое-то… А где деньги брали? За счет чего покупали?
Е. Прудникова: За счет всего на свете. Как писал Лев Толстой, крестьяне всегда работают. Отхожие промыслы, корзины плетут, вяжут, батрачат, дети в няньках служат. Дети у бедняков начинали работать с 5–6 лет. Лет в 6–7 его уже отправляли к какому-нибудь кулаку или помещику пасти гусей или детишек нянчить, и он уже свою копеечку в дом тащил. Вот за счет этого и выживали. Чистый хлеб не ели практически нигде, кроме самых зажиточных хозяйств. Бедняки его мешали с самой немыслимой дрянью — с лебедой, корой, желудями… Когда, уже в 30-е годы, строился Уралмаш, так даже в летописи стройки отражено, что большая часть рабочих чистый хлеб попробовала только на строительстве, а в деревне его вкуса просто не знали. У нас говорили: беда не тогда, когда хлеб не уродится, а беда, когда не уродится лебеда. Шуточка была такая, из раздела черного юмора…