Елена Прудникова – Великая аграрная реформа. От рабства до НЭПа (страница 13)

Д. Пучков: Возможно, у них полы были деревянные, а у тех земляные?

Е. Прудникова: Ну, это вряд ли. В Сибири с земляным полом не проживешь, не тот климат. А у столыпинских поселенок дома было грязно, и поэтому выйдет такая барышня в своих лаптях на белый сибирский снежок, а за ней черный след остается. Это не просто разный способ жизни, это совсем другое психологическое состояние. Человек хороший, успешный, достаточный — он себя в чистоте соблюдает. А человек забитый, «опущенный» — он как раз грязный. Это не просто разное поведение, это что-то очень глубокое, на уровне инстинктов. То же наблюдается и у животных, которые живут сообществами: особи, находящиеся внизу социальной лестницы, не только депрессивные, но еще и неопрятные.

Это примерчик маленький, но характерный. Дело ведь не в трудностях быта — сибирячки носили воду теми же ведрами и из того же колодца. Кое-кто из поселенцев поднимался, но поднимались очень трудно и только те, у кого были сильные работники. И даже они теплых чувств к реформаторам не питали. Не зря практически все столыпинские деревни в Сибири вставали за красных.

Д. Пучков: А их что, насильно туда отправляли?

Е. Прудникова: Нет, предлагали.

Д. Пучков: Вербовка, что ли?

Е. Прудникова: Вербовка да: «Переселяйтесь, там земля хорошая, там все хорошее…» Подъемные давали, везли по железной дороге.

Д. Пучков: Земля действительно хорошая была?

Е. Прудникова: Земля действительно была хорошая, но для хорошей земли нужны хорошая лошадь, хороший работник, хорошее хозяйство. Нужен сельскохозяйственный инвентарь.

Ссуды, конечно, предполагались — но их, во-первых, надо получить, во-вторых, ты получаешь не всю ссуду, а только остаток от того, что украдет чиновник. В итоге выходило, что людям на нормальное хозяйство не хватало.

Д. Пучков: И что получалось? Вот завербовали гражданина, вот он с семьей погрузился в столыпинский вагон…

Е. Прудникова: Столыпинский вагон — это немножко другое, но, в общем, в вагон он погрузился…

Д. Пучков: И поехал в Сибирь. Приехал в Сибирь, не имея при себе ничего, что ли, вообще? Скарб же он какой-то собрал, тогда немного было…

Е. Прудникова: Много не возьмешь. Что-то, конечно, брали, что там на одну-две телеги влезет, детей брали… Корову, лошадь, инвентарь… Им обещали всяческую помощь, как всегда бывает при переселении, но всяческой помощи не хватало, как тоже обычно бывает. При этом уезжали ведь большей частью не бедняки. То есть и бедняки тоже, но они просто использовали переселение, чтобы поменять судьбу. Например, наняться на уральские заводы или шахты. А так ехали люди, которые на что-то рассчитывали на новом месте.

Д. Пучков: И каковы результаты?

Е. Прудникова: Возьмем статистический справочник по России от 1995 года. Согласно ему, уехало чуть меньше 3 миллионов 800 тысяч человек. Вернулись обратно около миллиона — это примерно 27 %. Еще почти 350 тысяч назад не вернулись, но и своего хозяйства не завели — еще 9 %. Получаем 36 % людей, которых переселение вконец разорило. Остальные кое-как устроились, но обещанных молочных рек не получили. Их положение было однозначно хуже, чем у середняков из местного населения (напоминаю еще раз, уезжали не бедняки). Многие шли в батраки к местным, прочие перебивались, как могли. Да вот вам широко известный пример — Павлик Морозов. Это была как раз столыпинская деревня.

Д. Пучков: Герасимовка?

Е. Прудникова: Да. Это была деревня поселенцев столыпинских времен. Есть письма учительницы Павлика, которая рассказала историю Герасимовки. Это был самый север Уральской области, глухомань, леса да болота. Земли, естественно, пахотной нет, откуда она там, на новом месте? И вот прибыли туда сорок бедняцких семей из Белоруссии, стали как-то биться, корчевали лес, расчищали землю. Из нищеты так и не выбились. Летом пытались сеять хлеб, зимой уходили на заработки. Постепенно завелось в деревне несколько своих кулаков, а так нищета была страшная. Учительница вспоминала, что когда, приехав в 1929 году в Герасимовку, пошла по избам, то выяснила, что у многих детей не было никакой одежды, не в чем даже на улицу выйти, так и сидели голые на печи. А ведь двадцать лет прошло со времени переселения.

Отец Павлика Морозова сволочь был редкостная, но стал председателем сельсовета. А вот как вы думаете, по какой причине?

Д. Пучков: Его назначали или выбирали?

Е. Прудникова: А хоть назначай, хоть выбирай — другой кандидатуры просто не было. Он был в деревне единственный грамотный человек. Неграмотным председатель сельсовета быть не может. Такое вот сельское счастье.

Д. Пучков: Ну, так там же и хлеб не рос.

Е. Прудникова: Почему? Хлеб рос. На Урале он, в общем-то, растет. Но если у тебя слабое хозяйство, ты все равно не выползешь, хоть на черноземы тебя посади.

Д. Пучков: То есть приезжающие крестьяне не смогли сделать так, чтобы все там расцвело, заколосилось…

Е. Прудникова: Мне один из наших форумчан прислал воспоминания своей бабушки. В семье было двое детей, папа и мама достаточно сильные. Но первые годы у нее воспоминание было только одно — как она лет с семи батрачила на кулаков. Она батрачила на кулаков, брат батрачил на кулаков, папа, мама батрачили. В итоге за несколько лет такой каторги они сумели купить лошадь и более-менее поднять собственное хозяйство. Но даже так получалось далеко не у всех. Поэтому что на старом месте, куда вернулись вконец разоренные люди, что на новом — везде копился самый страшный и горючий материал, который только может быть. Человек, который был хоть каким, но хозяином, а стал полным пролетарием. Это же сухая солома — только искорку зарони… И вот в таком состоянии наша деревня добрела до 1917 года.

Д. Пучков: Подведем некоторую черту. Переселение в Сибирь никаких результатов не дало. Или дало? Может, оттуда хлеб рекой потек?

Е. Прудникова: Переселенцы тут были совершенно ни при чем. Хлеб тек рекой со старых хозяйств, он и продолжал течь, сколько пропускала железная дорога. А переселенцы только способствовали разжиганию в Сибири гражданской войны.

Д. Пучков: А вот Владимир Ильич говорил, что Колчак помог…

Е. Прудникова: Колчак помог уже потом. Столыпинские переселенцы с самого начала стояли за красных. А Колчак заставил и старых сибиряков биться за советскую власть. Товарищ был просто на редкость гениальный, если сумел в Сибири, большинство населения которой было ни за кого, разжечь гражданскую войну. Это уметь надо. Но с самого начала в Сибири стараниями Столыпина хватало горючего материала. Причем винить Столыпина нельзя — у него выхода, в общем-то, не было, как я уже говорила. Империя умирала, и не существовало средств ее оживить.

А потом наступил 1917 год. И тут-то началось самое интересное. У нас о Февральской революции как говорят? Мол, в Петрограде взбунтовались рабочие, солдаты…

Д. Пучков: И матросы.

Е. Прудникова: Матросы были чуть позже, сначала поднялись солдаты запасных полков. У них был железный резон: они очень сильно не хотели на фронт. Император вызвал четыре полка с фронта, которые то ли не дошли, то ли их не прислали, поэтому произошла революция. Слышали эту версию?

Д. Пучков: Конечно…

Е. Прудникова: Самый первый, самый замечательный вопрос — а что бы делали четыре полка с фронта против 180-тысячного петроградского гарнизона? Оружия в городе хватало, взять бы его сумели без проблем. Города брать — одна из самых сложных задач на войне. Перебили бы эти полки или переманили на свою сторону, только и всего. И совершенно правильно их не прислали, генералы знали, что делали. В итоге, с помощью петроградских событий, государь император отрекся, и началась в России, пока что де-факто, республика. Города на республику откликнулись кто больше, кто меньше, а вот кто на республику откликнулся сразу и очень сильно — это деревня.

Д. Пучков: А что там произошло?

Е. Прудникова: Они давно этого ждали. Двести лет ждали, с тех пор как попали в рабство — ждали и копили обиду и ненависть, чтобы разобраться с помещиками, кулаками — со всеми сразу. Последствия в истории — они в основном отдаленные. Иногда бывает и так: ты что-то сделал, и тебе сразу ответка прилетела. Но в таких серьезных делах, как земельная реформа, от ветка может прилететь спустя 30, 40, 50 лет. И март 1917 года — это реакция на реформу 1861 года.

В городах ситуация была еще более-менее управляемой, там действовали думы, Советы и прочие демократические органы. На селе крестьяне праздновали победу.

Как только Николай Второй отрекся от престола, буквально в течение двух-трех дней по всей стране были сметены органы местной власти. Начисто, как метлой. Раньше всеми сельскими делами заправляли земства, в которых обычно сидели дворяне. Временное правительство решило сделать земства всесословными, чтобы там заседали дворяне, сельская интеллигенция, ремесленники, крестьяне — все, кто есть. На что крестьяне сказали: а не пошли бы вы, ребята, лесом! И в новые органы власти ни дворян, ни интеллигенцию не допускали. Ну, может быть, кого-то из местных эсеров, которые работали на крестьян, и допустили — но от этого правительству не легче. Новые органы власти были крестьянскими и должны были проводить политику в интересах крестьянства.