Елена Очнева – Невинная куртизанка (страница 5)

Не спасало ситуацию и его абсолютное несоответствие «оригиналу» ярко выраженным слабоволием, которое катастрофически раздражало нервически настроенную по отношению к жизни Инессу. Оно проявлялось во всех его невыразительных действиях, невнятной речи, противоречащей нормальному здоровому мужчине стеснительности, от которой он даже иногда краснел, чем доводил её до белого каления. Глядя на него, она, не без свойственной ей язвительности, представляла, что он стеснительно простоял всю жизнь перед «нужными кабинетами» так и не решившись в них войти, чтобы хоть как-то состояться или хотя бы не опуститься до его нынешнего далеко не высокого уровня.

И всё-таки всё это наводило Ину на определённого рода размышления. К примеру – ей было не понятно – о чём думали его родители, называя его таким колоритным именем? Их выбор был глубоко подозрителен и неизвестно в таком случае, на основе какой идеологии они его воспитывали, учитывая такие их предпочтения. И вся его безобидность могла оказаться напускной и легко испариться при первой же провокации, раскрыв его истинное нутро. В общем, Инесса не смогла перебороть в себе генетическое отвращение к этому имени. И это была та исключительная ситуация, когда она отказывала кому-то в общении по нравственным причинам. И, если судить даже по не особенно принципиальной Ине, было очевидно, что Адольфы в этой стране не приживутся, несмотря ни на чьи старания и провокации. А когда выяснилось, что к Адольфу Адик никакого отношения не имеет, её уже было не переубедить.

К тому же, как и большинство людей, Адик не был готов взять всю вину или ответственность за свою жизнь на себя одного и с удовольствием, при каждом случае, искал крайних. По его версии, именно не без помощи благодушно настроенного к нему окружения, он и превратился из первого человека в последнего. Родители, называя его Адам, мечтали о форварде, друзья, переименовав его в Адик, поспособствовали его превращению в мини-ад. Он лично в этом превращении в своей судьбе виноватым себя не считал, а формулировал это просто: «накаркали».

И Адик, живя в этом аду, ежедневно обещал построить для них с Иной их общий рай. Но убедить её он уже не мог, как и никогда никого и не в чём. Рай он не мог построить даже для себя самого. А для неё с ним это, тем более, было невозможно. «Раз уж изначально не сложилось, то и продолжать не стоит» – была абсолютно убеждена Ина. Она, как человек никого обычно от себя не отталкивающий и воспринимающий людей со всеми их изъянами и заскоками целиком («это вообще их проблемы, а не мои» – компетентно комментировала она), не простила ему выдуманного ей же самой нового имени – Адольф. Она не могла никоим образом переступить через твёрдые убеждения, выстраданные многомиллионным народом, переданные ей генетически и впитанные ею с ранних лет. Не то чтобы она кого-то не простила, но терпеть около себя Адольфа было выше её сил. И потому это был редчайший случай в её практике, когда никакие выгоды не смогли перевесить голос совести. И у неё, оказывается, были свои принципы!

Как Инесса насобирала на такой небольшой площади села такое количество малогабаритных мужчин остаётся только догадываться, но притягивающийся к ней такого рода не довыросший контингент, имел обыкновение прилипать надолго и держался крепко.

Очередной немного не выросший гражданин имел обыкновение поджидать её за определённым поворотом по пути домой. Он настолько сросся в её голове с этим поворотом, что она уже не представляла одного без другого. Алик улыбался издалека своей с недостающими зубами улыбкой и так же издалека начинал разговор на любимую Инессой тему – строительство будущего Ининого большого дома, который когда-нибудь же должен был у неё появиться, несмотря на все окружающие её обстоятельства, ничем не намекающие на изменение к лучшему. По крайней мере, так ей нравилось думать. Возможно, даже их общего дома, как нравилось думать Алику, но о чём Ина, по задумке Алика, пока не должна была догадываться – пусть будет сюрприз.

Алик был пьющим строителем, то есть человеком с нехилым полётом фантазии в области архитектуры будущего, но аргументируемой знанием предмета. Он, например, мог составить смету на дом, которая вполне бы устроила заказчика. И, как говорится, – «не важно, что потом», когда в реальности оказывалось, что деньги заканчивались раньше, чем строительство. Досадное несовпадение, преследующее его всю жизнь. Выбитые недостающие зубы были красноречивым свидетельством, что Алик был далёк либо от математики, либо от порядочности. Но подобные мелочи не останавливали этого «романтика от стройки» и он настойчиво продолжал терять зубы при возникающих противоречиях с теряющими терпение заказчиками.

– Я стёр зубы в результате трений с не очень умными клиентами, – любил отшучиваться Алик, пытаясь сгладить недопонимание, но, как правило, только вызывая тем самым недоверие к своей и так неоднозначной личности.

Сроки строительства будущего Ининого дома были настолько не определены, что простирались вплоть до бесконечности, но это не могло быть причиной не обсуждать это уже сейчас. Она не в силах была не верить в свой будущий дом. Он не в силах был ей противоречить. Её неизученные чары уже во всю свою нечистую силу действовали в нём. Поэтому он верил даже в придуманную ею двухэтажность дома. Он верил в глубину её глаз, не зная их цвета, потому что всегда выключался из реальности раньше, чем успевал их рассмотреть. Он поверил бы даже в себя, если бы она хоть раз в разговоре задала бы ему вопрос, касающийся лично его самого. Например, как он дошёл до такой жизни. Или, хотя бы, как он дошёл вчера до дома. Но нет, Инесса никогда не переключалась на подобие заботы о ближнем. И может и к лучшему, что она не подвергала его таким излишним рискам. Как у человека временами глубоко пьющего у него была впечатлительная натура, оборудованная слабым сердцем, которое радовалось, когда его не смущали своими ни к чему хорошему не ведущими вопросами. А вопросы о прошлом пьющего человека не ведут ни к чему хорошему. Но она не имела обыкновения интересоваться кем-то, кроме себя. Тем самым в данном случае неосознанно проявляя человеколюбие. И более того, смотрела с удивлением, переходящим иногда в отвращение, если человек вовремя не затыкался, навязчиво переводя тему на себя.

Особое возбуждение в их диком разговоре вызывало обдумывание мелочей, смакование подробностей, обсасывание конкретики будущей стройки – вполне себе макет известного совместного акта мужчины и женщины. Эту женщину такой макет вполне устраивал, по крайней мере, с этим мужчиной. Этот мужчина должен был довольствоваться только таким макетом. Диалог достигал своего пика и оба удовлетворённые расходились по домам.

Как то, подойдя к её дому, немного обнаглевший от удачного планирования их «совместных воздушных хором» и не надеясь на её добровольное приглашение, Алик решил напроситься в гости сам:

– Как насчёт совместного, например, чая?

У неё в голове места для чая не было. Поэтому начался взаимный обмен любезностями, с личными непересекающимися друг с другом целями:

– Ты извини, – как-бы извинилась Ина, – я тебя к себе, пожалуй, не приглашу («никогда» – добавила про себя). Там такое безремонтье. Неподготовленному взгляду труднопереносимый вид, – импровизируя на ходу решила прикинуться она гостеприимной, но заботливой об эстетических чувствах предполагаемого гостя радушной хозяйкой.

Но от осмелевшего Алика теперь не так-то просто было избавиться. Он был настроен на успех, успев принять предварительно грамм двести:

– Не переживай и не преувеличивай. Я же самый непредвзятый гость, чистый и благородный, как граф после бани, – он ещё и шутил.

«Какая гадость» – подумала она, но привыкшая к тому, что все её поклонники были с придурью, она не моргнув, а просто синхронно его шутке улыбнувшись, продолжила выслушивать его лингвистические шедевры.

– … о недостатках твоего дома не только промолчу, но даже их не замечу, поскольку желаю тебе исключительно добра.

Радушная хозяйка начала потихоньку раздражаться от такой незапланированной настойчивости:

– Ты, конечно, крепкий парень. Я не сомневаюсь ни секунды в твоей стальной воле, но пару замечаний непроизвольно вырваться из тебя смогут. Возможно, даже просто чисто из профессиональных соображений. А критика мне сейчас вообще ни к чему. И без того моё хорошее настроение погрязло в болоте чужих отвратительных мнений людей, искренне желающих мне добра. Так что – пока, – вдруг выдала она мысль, ещё не совсем осознанную до конца даже ей самой, неожиданно, понемногу начиная анализировать напряжённую обстановку в мнениях о ней односельчан, через призму настойчивого мнения подруги Веры (ниже о ней будет изложено подробнее). Вера не видела причин быть с ней тактичной и называла это искренностью настоящей дружбы. Но в тот момент это было как-бы предположение, далёкое от реальности, просто отразившее Инино сиюминутное упадническое настроение. И, увлечённая этой внезапной догадкой, она молча ушла.

Каждый раз после расставания Алик на время застывал, прилипши взглядом к удаляющимся обожаемым формам.

– Какая ж…, – долетела в этот раз до его слуха пошлая банальность. Замечание сделал его соратник по сжиганию времени и себя, подошедший вдруг так не вовремя. И пророчески добавил: