Елена Некрасова – Мой Волчонок (страница 3)

Мы шли в звенящей тишине. Ярко светила полная луна, заливая дорогу холодным светом. Ветер путался в моих светлых волосах, доносил горьковатый запах луговых трав и шумел в кронах деревьев. Но казалось, что этот ветер треплет не только листья, но и мое сердце.

— Жень... — наконец нарушила я молчание. — Не надо представлять меня своей девушкой. Это же неправда.

Тут ветер подул с его стороны, и я поморщилась. От Жени едва уловимо пахло алкоголем — запах, который я терпеть не могла.

— Жень, ты что, пил?

— Слушай, Лен... — он остановился и преградил мне путь. — Ты мне очень нравишься.

*Нет, нет, нет.* Слова пронеслись в голове сигналом тревоги. *Ты мой друг.*

— Я хочу с тобой встречаться, — глухо продолжил он. — Ты умная, красивая... хорошая. Ты — редкость.

Я замерла, открыв рот, чтобы возразить, сказать, что это невозможно. Но он не дал мне шанса. Резко наклонился, притянул к себе и поцеловал.

Если бы кто-то в тот момент увидел мое лицо, он бы сказал, что у меня самые большие глаза в мире. Шок сменился жгучим возмущением. Изо всех сил я оттолкнула его в грудь, и звонкая пощечина разорвала ночную тишину.

И тут же сзади раздался знакомый смешок. Родители!

— Молодец, дочь! Нечего тут! — весело, но с угрозой выдал папа. — А ты, Женька, еще получишь у меня!

Сгорая от стыда и злости, я сорвалась с места. Последние двести метров до дома я просто бежала.

Вот так и случился мой первый поцелуй. Тот, который я не хотела дарить. Тот, который у меня украли.

Дня три я с ним принципиально не разговаривала. Его тоскливые, побитые взгляды были невыносимы и бесили до дрожи.

Сентябрь

День рождения Волчонка выпал на теплый, бархатный сентябрь. Ему исполнилось восемнадцать. А вместе с совершеннолетием пришла повестка в армию.

И не только ему. Забирали Женю и Борю — нашего третьего друга, парня из многодетной семьи. Который все чаще появлялся в нашей компании. Боря был самым старшим в семье, невероятно заботливым и гиперответственным. Именно из-за него моя Олька окончательно потеряла покой и вечно с ним пропадала. Я только и слушала её восторженные тирады.

— Боречка такой милый... такой добрый. Прямо как мой братишка! — вздыхала она.

Я-то понимала, откуда эти аналогии с «братишкой». Сама была в такой же ситуации: Женя всё чаще крутился вокруг меня, ходил следом как тень, надеясь на то, чего я дать не могла.

В селе намечались проводы. В клубе организовали большой прощальный концерт.

В то утро я собиралась как в тумане: красилась, гладила сценические костюмы, а руки предательски дрожали. Время до вечера тянулось мучительной вечностью. Мы должны были выступать для них — десяти призывников, десяти парней, которые вот-вот покинут нас на долгие месяцы.

Вечером в клубе яблоку негде было упасть. Собралось всё село.

Я стояла за кулисами, смотрела в зал и понимала: счет пошел на недели. Скоро всё изменится.

Как быть дальше? Как дышать, зная, что я больше не смогу просто повернуться и увидеть эти самые родные, самые любимые глаза?

Внутри всё сжалось и оборвалось. Ощущение было таким, словно меня столкнули вниз на тарзанке в абсолютную пустоту, и я всё летела, летела, летела...

***

Октябрь. Месяц прощаний

Октябрь… Месяц неизбежных разлук и долгих проводов.

Первым уходил Борька. Столы ломились от угощений, во дворе играла музыка, люди танцевали и крепко обнимались. И сквозь этот шумный праздник — горькие слезы моей Ольки.

А потом настал черед Саши. Как оказалось, они с Димой решили уйти в армию вместе — два брата, плечом к плечу. За бабушку их просили не волноваться: все хором, включая моих родителей, обещали о ней заботиться. Эта милая, хрупкая старушка с удивительно теплыми руками подозвала меня к себе. Она взяла мои ладони, и мне показалось, что она читает прямо по моим глазам, до краев наполненным слезами. Я так долго держалась, но рядом с ней всё-таки сломалась и разревелась. Какая же она невероятная… Не сдалась, выстояла в самые темные времена и воспитала таких прекрасных парней.

Оля, девушка Саши, на удивление держалась спокойно и даже отстраненно. На проводах суетилась ее мама — моя учительница по биологии. Именно благодаря ей я искренне полюбила этот предмет, и он давался мне легко. Она хлопотала, помогала накрывать на стол, а для меня всё происходящее слилось в один гудящий, размытый сон.

Воздух в переполненном дворе, пропитанный громкой музыкой, смехом и звонкими тостами за легкую службу, внезапно стал слишком тяжелым. Я вышла за калитку. Туда, к моему небу, вновь усыпанному холодными осенними звездами. Опустилась на деревянную лавочку и просто просила Вселенную об одном: пусть эти два года пролетят как один день.

Тяжесть этого расставания давила так сильно, что именно тогда я потеряла первую частичку своей души. Оставила её лежать на той самой деревянной лавочке в ледяной октябрьской ночи. Я слышала, как меня искал Женя, как звал по имени в темноту, но я затаила дыхание. Я молчала. Я не хотела никого ни видеть, ни слышать.

Но пришло время уезжать с родителями домой.

Я подошла к Саше и обняла его. Крепко-крепко, вложив в это объятие всю свою затаенную, отчаянную любовь. Он ответил мне просто, по-дружески. И это был тот единственный, спасительный раз, когда моя откровенность ни у кого не вызвала вопросов — ведь для всех это была лишь обычная сцена прощания.

В ту секунду мне казалось, что меня безжалостно разделили надвое. Одна Лена обнимала его, физически ощущая тепло, а другая, бесплотная, наблюдала за этой сценой со стороны. Я отчаянно пыталась впитать в себя этот момент. Врезать его в память на всю оставшуюся жизнь. Запомнить каждую черточку его лица, каждую нотку его запаха.

И именно в тот миг, замирая в его руках, я кристально ясно поняла, что такое настоящая любовь.

Женьку проводили через неделю. Всё это время он буквально обивал мой порог, настойчиво зазывая на свидания. Окружающие давно нас «поженили», и я, устав бить себя в грудь и доказывать, что мы просто друзья, в конце концов перестала сопротивляться. Бесполезно было спорить.

Тот день проводов стал настоящим испытанием — и физическим, и моральным. Но когда всё закончилось, мне вдруг стало по-человечески жаль его. Я искренне желала Женьке лёгкой службы, хотя где-то внутри шевелилось недоброе предчувствие. С его добрым, мягким характером в суровом строю могло прийтись туго. Это настораживало, тревожило, но жизнь уже закрутила свой маховик.

Листочки счастья

Потянулись долгие месяцы ожидания. Каждая девчонка в округе жила от почтальона до почтальона. Письмо в те годы было чем-то сакральным — самой дорогой вещью, которую ты только мог держать в руках. Хрупкая связь, бумажный островок радости, настоящий листочек счастья.

Женька писал мне регулярно, заваливая новостями.

Боря слал весточки своей Ольке.

А вот о Саше я не знала почти ничего. Тишина с его стороны оглушала. Мне очень хотелось расспросить Олю, узнать хоть каплю информации, но я медлила. Почему-то казалось неправильным обсуждать моего самого важного человека с кем-то другим. Я хранила эту тревогу глубоко внутри, как тайну. Потом случайно я увидела рядом с ней другого парня.

Письмо из тишины

Всё изменилось одним весенним днём. Я сидела во дворе на высоких ступеньках дома, подставив лицо ласковому солнцу. Сад утопал в цвету, воздух был напоен ароматами весны, и на душе было удивительно покойно.

Вдруг у калитки мелькнула знакомая фигура почтальона. Я замерла, наблюдая, как белый конверт скользнул в прорезь почтового ящика.

В ту же секунду я сорвалась с места. Полетела к калитке вприпрыжку, почти не касаясь земли.

Дрожащими пальцами я вытянула конверт и взглянула на обратный адрес. Сердце, до этого момента бившееся ровно, вдруг подскочило к самому горлу и застучало в два раза быстрее. Я дрожащим руками вскрыла конверт.

Текст письма

Здравствуй, маленькая!

Надеюсь, у тебя всё хорошо и весна в нашем селе такая же яркая, как я её помню. Прости, что не писал — служба закрутила так, что иногда забываешь, какой сегодня день. Но сейчас выдалась свободная минутка, и я сразу за ручку.

Знаешь, я пишу тебе, потому что больше не к кому обратиться. Ты ведь общаешься с Олей? Расскажи мне честно, как она? Что у неё происходит?

Я пишу ей, а в ответ — тишина. Сначала думал, почта барахлит, или на учениях затерялись мои треугольники... Но Женька говорит, что Олька Борису отвечает исправно. А мне — ни строчки уже второй месяц. Я уже все колышки в календаре обломал, всё жду, когда на поверке мою фамилию выкрикнут, что письмо пришло.

Может, я обидел её чем? Или, может... появился кто? Ты же подруга, ты должна знать. Скажи мне правду, какая бы она ни была. Лучше один раз обухом по голове, чем вот так — в пустоту кричать. Только прошу тебя, не говори ей, что я жаловался. Просто узнай, почему она молчит.

Жду твоего ответа больше, чем дембеля. Береги себя там.

Твой друг Сашка.

Я перечитывала строки Сашиного письма, и в груди всё сжималось от несправедливости. Я ведь знала, почему Оля перестала ходить на дискотеки. Знала и злилась на неё так, что сводило зубы. У неё появился другой.

«Мы не такие уж и подруги, Саш», — шептала я в пустоту, глядя на его размашистый почерк. Я молчала всё это время, не спрашивала её о нём, и теперь понимала — интуиция не подвела. Ей было просто всё равно. Она уже перевернула страницу, в то время как он там, на службе, считал дни и «обламывал колышки в календаре».