Елена Наний – #Живая. Третья Вселенная (страница 2)

— А, соня, явился, — бросила она ему, не отрываясь от дела. — Догадался хоть дров подбросить, или опять бежать придется?

— Соня вон на моей кровати дрыхнет, — усмехнулся Лука, кивая в сторону приоткрытой двери в соседнее помещение. — Опять ночью прибежала, испугалась, видно, чего-то. Пришлось ей сказку рассказывать, пока обратно не уснула.

Мила на мгновение оторвалась от печи, и в её глазах мелькнуло привычное, слегка уставшее тепло.

— Значит, это ты там за стенкой ворчал, как медведь в берлоге? А я думала, кто из твоей комнаты бормочет. — Она снова повернулась к огню. — Только дрова теперь всё равно неси. И Лию разбуди, пора.

— Уже бегу, главная, — рассмеялся Лука, зная, что сестра никогда не сердится по-настоящему. Она была сердцем и руками их дома после того, как их мама умерла, родив Лию. Мила не просто приняла эту роль — она вжилась в неё, как корень в землю. Её мир был здесь, в этих стенах, в ритме общины, и её это совершенно устраивало.

— Спасибо, что ты у нас есть, — тихо сказал он, наливая воду в кружку.

Мила на мгновение оторвалась от печи и посмотрела на него с теплой укоризной.

— Мечтатель. Вместо пустых слов лучше зерна в кормушку курам насыпь. И проверь, не развязалась ли у козла Вениамина веревка. Помнишь, в прошлый раз чуть весь огород не вспахал своими рогами?

— Помню, — рассмеялся Лука. — Сейчас всё сделаю, командир!

***

Позже, на поле у подножия горы, он помогал отцу укреплять склон, чтобы талые воды не размывали грунт перед выходом в степь. Работа шла споро, в такт их движениям.

— Крепко тут надо, сынок, — говорил отец, вбивая колышек. — Основа — она всему голова. Дом без фундамента развалится. Как и человек без корней.

Лука кивал, его руки на мгновение опережали мысль, привычно повторяя отработанные движения. Но вдруг его лопата замерла на полпути, вонзившись в пласт дёрна.

— А что, если корни могут быть не только в земле, отец? — осторожно спросил Лука, переворачивая тяжелый пласт дерна.

— Это как?

— Вот в старых книгах пишут... что люди знаниями дорожили, как мы хлебом. Строили не дома, а целые... э-э... летающие города.

Отец нахмурился, вытирая пот со лба.

— Книги... Это от Седого?

Он имел в виду того мужчину, что жил на краю леса, у самого перевала, и тайком торговал «запрещенкой» — древними схемами, обломками механизмов и потрёпанными фолиантами. Старейшины знали, но не трогали его. Они давно считали его такой же частью здешних мест, как болотный огонёк или крик ночной птицы — странной, но неотъемлемой. Да и отцы их помнили старый долг перед его родом, альбиносов-хранителей. Стереть с лица земли последнего из них значило бы предать память предков и нарушить хрупкое равновесие, что держалось на немых клятвах.

— Осторожнее с этим, Лука. Не всякое знание — полезно. Летающие города... Может, они и летали, да только к добру ли? С неба упасть — больнее, чем с телеги. Мы держимся земли. Она нас и кормит, и защищает.

Лука кивнул, но мыслями был уже далеко.

***

Вечером, когда община собралась у костра, он сидел, обняв свою младшую сестрёнку Лию. В её спутанных от беготни волосах застряли травинки, а маленькая ладонь доверчиво сжимала край его рубахи. В полутьме он видел, как огонь костра отражается в широко раскрытых, заворожённых пламенем глазах сестры.

У них с ней был свой ритуал. Каждый раз, глядя на огонь, Лия находила в языках пламени диковинных зверей и сказочные замки, а Лука должен был угадать, на что она смотрит в этот миг.

— Вон там, видишь? — её сонный пальчик ткнул в сторону костра. — Птица... золотая…

— Птица-Феникс, — тут же отозвался Лука, следуя за полётом её фантазии. — Летит за тридевять земель.

— Угу, — довольно прошептала она, прижимаясь к нему ещё сильнее.

И в эти мгновения Луке нравилось быть старшим братом. Нравилось до спазма в горле. У него самого никогда не было такого брата — того, на кого можно равняться, чью спину чувствовать за своей. Он был первым и единственным после отца мужчиной в их доме. И эта мысль — что он опора, что его руки и его решения означают для Милы возможность вздохнуть, а для Лии — сладко спать, — была и тяжким грузом, и самой большой его гордостью. Сидя у огня с сестрой на коленях, он чувствовал вес этой ответственности на своих плечах. И этот вес был тёплым и живым.

Как только огни в окнах стали гаснуть, он, сделав вид, что пошел к колодцу, свернул за амбар и бесшумно растворился в вечерних сумерках.

Дорога к Седому была не из легких. Нужно было идти по краю перевала, где темнело быстрее, минуя дозорных у мельницы. Лука пригнулся, затаив дыхание, когда мимо прошёл кто-то из соседей с факелом. Сердце колотилось где-то в горле. Ему почудился шорох сзади, он обернулся, застыв в напряжении, но кроме шевелящихся веток кустарника ничего не увидел.

«Показалось», — облегченно выдохнул он и двинулся дальше.

Жилище Седого — низкая, вросшая в холм землянка — встретило его могильной тишиной. Дверь отворил сам хозяин, мужчина лет сорока, с молочно-белыми волосами, собранными в кожаный шнур, и бледными, почти прозрачными глазами.

— Тихо, путник, — его голос был глуховатым, без эмоций. — Проходи. Показывай.

Лука молча протянул узел с припасами. Седой бегло оценил содержимое и кивком указал на груду хлама в углу.

— Бери что договорились. И уходи.

В землянке Седого царил полумрак, пахло пылью, сушеными травами и металлом. Пока Лука перебирал груду хлама, он не мог удержаться от вопросов.

— А это что? — показал он на странный предмет с проводами.

— Генератор аурических полей. Сломан. Без блока питания — груда металлолома.

— А это?

— Нейросенсор для чтения мозговых импульсов. Тоже нерабочий. — Он покачал головой. — Интересно, конечно, парень. Ты ищешь что-то, но не понимаешь, что.

Лука наконец нашёл то, за чем пришёл — плоский прямоугольник.

— А это что? Расскажи подробнее. И я сразу уйду.

— Эхо-Фон, — Седой бросил на устройство беглый взгляд. — Средство связи. Из прошлых веков. Ещё до Великого Разлома люди хотели, чтобы расстояния не имели значения. В основе — редкий металл, открытый в те годы. Говорили, он может резонировать не с сетью, а с самой тканью пространства.

Он усмехнулся:.

— Сломан, конечно. Инструкции нет. Да они и не нужны — без изначальной сети-основы, которую уничтожили во время Великого Разлома, это просто кусок мёртвого металла и застывшего силиката.

— Зачем ты тогда хранишь его и вообще всё это? — не унимался Лука.

— Зачем? — Седой усмехнулся, и в его бледных глазах мелькнул азарт.

— Чтобы помнить. Чтобы знать, что мы не всегда жили в хижинах без света и не всегда боялись собственной тени. Мои предки были оттуда, из-за гор. Они служили Хранителями Знаний, когда мир рухнул. Мы, альбиносы, — последние из того поколения. Наша кожа не выносит нового солнца, а память — не выносит забвения. Мы передаём из поколения в поколение то, что осталось. Чтобы кто-то однажды смог всё это собрать воедино.

Лука посмотрел на него с надеждой.

— И даже не мечтай, — отрезал Седой, словно прочитав его мысли. — Тебе ещё далеко до подвигов.

Он внимательно посмотрел на Луку:

— Возможно, этот сломанный фонарь — всего лишь безделушка. А возможно — семя. Но семя прорастает только в подходящей почве. Подумай, парень, готова ли твоя душа стать почвой? Или ты, как все, просто боишься темноты, в которой он когда-то светил?

— Странные речи у тебя. Но все равно спасибо! — Лука, сжимая в кармане холодный, плоский предмет с потускневшим экраном — тот самый Эхо-Фон, — поспешно ретировался.

***

Радость находки переполняла его. Но едва он вышел на тропу, ведущую обратно к долине, из тени старой сосны вышел Торин. Он стоял, скрестив руки на груди. Его губы были плотно сжаты, а во взгляде, которым он окинул Луку, плескалась такая неприкрытая ненависть и презрение, что, казалось, воздух вокруг них стал ядовитым.

— Ну что, книгочей? Наносил визит этому белому ворону? — Торин плюнул под ноги. — Я так и знал. Ты таскаешь эту гниль в наш дом. В наш мир.

Лука сглотнул, чувствуя, как находка в кармане тяжелеет, будто наливается свинцом.

— Отвянь, Торин. Это не твоё дело.

— Не моё дело? — Торин шагнул вперёд, его широкое лицо, обычно спокойное, сейчас искажала злая усмешка. — Когда ты принесёшь в селение мор или наведёшь на нас гнев старейшин своим колдовством — это будет дело всех! Ты думаешь, я не вижу, как ты носишься со своими побрякушками? Настоящий мужчина кормит семью, а не гоняется за непонятным мусором. Ты — слабак. И я не позволю тебе тянуть нас всех на дно.

— А ты своей дурью нам всем здесь дышать не даёшь! — выпалил Лука, и давно копившаяся злость прорвалась наружу. Его бесила в Торине эта уверенность в своей абсолютной правоте, это стадное чувство, которое не оставляло места ни для малейшего сомнения. — Мир не вертится вокруг твоёго поля! Есть нечто большее!

— Большее? — Торин фыркнул. — Ну так покажи, что ты там принёс от этого белого чёрта. Покажи своё «большое» сокровище!

Он сделал резкий выпад, пытаясь выхватить сверток из рук Луки. Тот отпрянул, но Торин был сильнее и проворнее. Он схватил Луку за запястье и с силой сдавил.

— Дай сюда!

Завязалась молчаливая, яростная борьба. Они сцепились, сбивая с ног друг друга, пыль поднималась столбом. Лука, хоть и уступал в силе, отчаянно сопротивлялся, пытаясь прикрыть карман. Удар Торина пришёлся ему по ребру, вырвав из груди хриплый выдох. В ответ Лука, собрав все силы, толкнул его в грудь, заставив отступить.