Елена Маючая – Обратная сторона радуги (страница 14)
– Или куры и цемент, или кормите сами нашего полуглухого сына! – топали ногами потерпевшие. – Ему приходится всё повторять в правое ухо! А в море он вообще ничего не слышит и кричит так, что распугивает мурен. И как теперь инвалиду жениться, а ему ведь скоро пятнадцать? Отдавайте! Или на все есть закон!
Отец Кихи упорствовал. А как же иначе? Или ты, или тебя. Но потом пришел человек в форме – троюродный дядя вымогателей, пришлось откупиться, только теперь еще и от представителя закона. Самой крупной купюрой, спрятанной между ветхим и новым. Погодите с обвинениями в святотатстве! Ведь не между Заветами, а между большой стопкой ветхого барахла и новым отрезом ткани, из которой пока не решили, что лучше пошить: простыни или нарядные рубашки.
Тихо, без суда, прокуроров и адвокатов принесли в жертву барабанной перепонке и десяток несушек, и мешки с фундаментом будущей жизни. Последняя одиннадцатая курица оказалась петухом и стала бульоном, которым Кихи напоследок накормили и отправили на другой, более просторный остров, в самостоятельную жизнь, ибо накануне в сумерках под хлебным деревом названный в честь Огня подкараулил наполовину оглохшего «друга» и отомстил за семейное разорение, сделав абсолютно глухим. Не нужно ходить в сумерках под хлебным деревом – вот еще одна райская мудрость, пользуйтесь и не благодарите.
В новую жизнь Кихи взял куриные крылья, смену белья, а также кулаки и остатки родительского состояния в размере одного беззаботного месяца жизни на большом острове. Первое что он сделал – купил рубашку с пальмами, как у туристов. Почему бы и нет, если тебе целых четырнадцать лет! Молодость пролетит быстро, в пятнадцать у многих уже есть дети, когда еще будет время на глупости? А потом пришлось тяжко работать.
Рыбу Кихи ловил и продавал одновременно. Не совсем как во снах. Но дело все же было именно на рынке. Напарник, стоящий полжизни в позе краба, сортировал рыбин на больших и средних, на маленьких и совсем мелюзгу. И когда попадались белые лисицы, стремительные парусники, синие тунцы, длинноносые марлины, черноперые акулы, яркие попугаи или хуму-хуму-нуку-нуку-апуах, человек-краб кидал их в хваткие руки человека-огня. И Кихи ловил, вот такая рыночная рыбалка. Огонь ловко отрубал лисьи головы и попугайские хвосты, вырезал у тунцов мертвые глаза, вырывал печень у уже безопасных акул, очищал трюмы навсегда застывших парусников от кишок. После, взвесив товар на врущих весах и используя школьную арифметику, обсчитывал еще незагоревших людей с пальмовым раем на рубашках, торговался с поварами местных чистеньких ресторанчиков, и, распродав все, вместе с ракообразным напарником в грязной забегаловке хлебал суп из алюминиевой миски, которую невозможно разбить. Вот такое райское благолепие: выручку сдай хозяину, отмой прилавок от рыбной расчлененки, потом радуйся и ешь варево из лисьих голов, из попугайских хвостов, из грошовых плавников дорогущих гадов, а после дрыхни в комнатке с видом на рынок, в обнимку с мерзким, сладковатым, отравленным солнцем запахом протухших деликатесов. Спи сладко-пресладко в раю на кокосовой шелухе, обернутой мешковиной, спи крепко под шуршание крыс в черном заплесневелом углу, под треск раздавленных вонючих клопов и крабий храп. То ли от укусов постельных насекомых, то ли от однообразия супов стоимостью меньше чашечки крепкого кофе, а то ли просто так, но через год существования в такой райской преисподней у Кихи начался нестерпимый зуд в кулаках.
Были биты обнаглевшие крысы – в бесстыжие усатые морды, были биты кусачие клопы – в кокосовое логово, был бит страдающий апноэ краб – в панцирь. Не помогло, жжение в кулаках лишь усилилось. Тогда Кихи пытался усмирить внутренний бунт алкоголем: не разноцветными коктейлями с кубиками льда, а мутным райским пойлом, жгучим, как гнев самой богини Пеле. Но вместо нисхождения благости и крепкого сна в недрах Кихи закипало что-то огненное и всепожирающее. И ноги несли не на людные неспящие улицы, а на окраины с редкими, очень раздражающими своим ночным одиночеством прохожими. Кихи не курил, но всегда спрашивал закурить. И если сигарет, папирос, сигар или спичек не находилось, обрушивал раскаленные кулаки на равнодушных к его никотиновым страданиям полуночным обитателям рая. А после исчезал во тьме. У женщин и стариков Огонь, хвала доброй Пеле, сигареты не стрелял, исторгнутая лава жгла только некурящих мужчин. Безразлично смотрела на это луна, зевая широкой оранжевой пастью, да безучастно вдалеке тихо мяукала гитара.
Однажды Кихи шел мимо и попросил огоньку у дымивших парней в черных футболках с бейджиками «security». Они стояли у входа в заведение, где извиваются на хромированных стволах змеи – без трусов, но в цветочных венках. А иных змей на островах нет, не верите, спросите у местных, особенно у тех, которые собирают пустые бутылки среди прекрасных орхидей. Бейджики охраняли райских танцовщиц от навязчивых бесплатных поползновений. «Некурящих» было трое, но прикурили они весьма крепко, высекая лицами об асфальт кровавые искры. Казалось, должна была повториться история с барабанной перепонкой. Но, увы, гневная Пеле на сей раз благоволила Кихи. На шепелявые вопли потерявших зубы security выбежал управляющий и вместо того, чтобы вызвать полицию, предложил Огню черную футболку, зарплату выше, чем на рынке, и комнату без крыс, клопов и крабов. Правда, совсем без флоры и фауны не обошлось, но то были уже практически приятные мелочи: вместо клопов лишь тараканы, вместо крысиного писка всего-то тропические жабьи рулады, вместо черной плесени – настенный «дор блю», подумаешь. Нет, однозначно жизнь попёрла в гору, а вернее, на вулкан, ближе к кипящему кратеру.
Из-за средне оплачиваемой жестокости началась конечно же еще и профессиональная деформация. Хотя причем тут она? Еще бы вспомнили кулачный завет отца: или ты, или тебя. Просто нареченный Огнем, не станет крабом, сколько не перебирай гастрономические дары моря на протухшем рынке – все равно не станет.
Нет точных данных, сколько змей в цветочных венках спас Огонь от пьяных хватаний за потное филе, но количество помятых его кулаками существенно росло от месяца к месяцу. Через полгода коллеги по мордобою уже привыкли вместо рукопожатия получать дружескую оплеуху, а бармены перед окончанием смены перестали недоливать пиво в кружку Кихи. Вот так Огонь вполне благополучно дрался и выпивал. А потом влюбился в официантку. В заведении со светящейся пальмой на вывеске и дымящимися стволами в брюках туристов работали не только нагие змеи с венками на шее, но и вполне приличные островитянки. Униформа у них была куда пристойнее: хоть стринги, но присутствовали, и венки были попушистее, редкий случай, когда сквозь лепестки выглядывал девичий сосок. Но как-то раз именно такое недоразумение и приключилось. Проспиртованный турист, хотя и не турист вовсе, а просто материковый житель этой же страны, посмел ущипнуть официантку за выпуклость цвета спелого финика. Бледнолицый земляк был телесно наказан и позорно изгнан. Официантка благодарно прижалась финиками к черной футболочной груди Кихи. Меж ними пробежал ток, который вопреки школьным знаниям об электричестве не убил, но пронзил сердца взрослых пятнадцатилетних людей.
И Кихи решил жениться. На финиках. И как можно быстрее. Уже через месяц молодожены отпраздновали свадьбу в лучших островитянских традициях и переехали в хибару с трубопроводом времен чуть ли не графа Сэндвича. На брачной церемонии со стороны супруги присутствовала тридцатилетняя незамужняя теща, полувековая бабушка и много ежегодно производимых на свет сводных братьев и сестер. А со стороны Кихи – поздравительная телеграмма, ибо родители снова занялись разведением кур и боялись воровства: глухой друг Огня очень недобро косил правым глазом со времен их последней встречи под хлебным деревом.
Медовый месяц был упоителен и прерывался лишь трапезами, раздавливанием поганых мокриц, пауков, стридуляцией гигантских стрекоз да пением ржавых труб, выплевывающих мутную питьевую взвесь. За сладким временем потянулись серые тропические будни. Представьте себе, будни даже в тропиках серые.
Молодая жена, а звали ее Алани или «оранжевое дерево», действительно имела янтарную кожу и пекла абсолютно дубовые лепешки. И рис то недоваривала, то превращала в диетическую размазню, и поке ее изобиловало мелкими рыбными костями и толстыми кольцами лука. Но, справедливости ради стоит заметить, что сервировала она невкусный обед очень изящно: зубочистки и ложки были строго на своих местах. Ибо с двенадцати лет Алани привыкла подавать блюда, а не готовить их, чего уж тут.
От дрянных семейных завтраков и обедов Кихи за год совершенно озверел. И сломав дерзкому иностранцу пару костей, которые Адам пожертвовал (на свою голову!) на сотворение Евы, потерял работу в серпентарии. Пару дней Кихи закипал: сыпал проклятиями в адрес туристов и женщин без трусов, колотил стены дома, прореживал зубья у вилок, швырял стульями в мокриц и даже сделал из одной трубы много маленьких труб – пришлось раскошелиться на ремонт. А потом Алани дала «настоящий» повод. О, нет, она не укоряла своего спасителя ни в чем, но вместо сочного куриного хули-хули подала на стол чесночно-имбирные угли. Огонь выжигал на Дереве отметины то руками, то ногами и тыкал лицом в слишком поджаристое хули-хули. Пока супруга не взмолилась: