Елена Машкова – Сквозь времена. Том 1 (страница 9)

– Когда Домодедово достроят, – говорила она Сашке, – самолёты будут летать в пять раз быстрее. Представляешь? Из Москвы в Хабаровск – за один день!

Валя смеялась. В её глазах горело то же, что когда-то у отца на старой фотографии – упрямство мечтателя, который верит, что даже бетон можно заставить парить.

Валя показала ему студенческий билет МАИ:

– Поступила на строительный. Буду аэродромы проектировать.

– Значит, не зря ты в Москву рвалась…

– А ты думал, из-за мороженого? – сестра шутливо толкнула его. – Когда достроим, первый самолёт назовем «Иван Ковалев». Летай куда захочешь – хоть на Луну.

– Приезжай на Новый год, – сказала Валя, поправляя ему воротник. – Маме передай, что я…

– Знаю, знаю, – перебил он. – «Учусь хорошо, кушаю регулярно, в кино не хожу с подозрительными личностями».

Она засмеялась, толкнув его к вагону. Сашка влетел в вагон, едва успев на подножку. От толчка он наступил на сапог девушки в клетчатом пальто – та вскрикнула. Обернувшись извиняться, он замер: перед ним стояла Лида, её карие глаза смеялись ещё до того, как губы сложились в улыбку.

– Ты всегда так приветствуешь девушек? —

Они сели у окна. Лида ехала до станции Ленинская – всего 30 минут от Павелецкого. Рассказывала, как с подругами из пединститута гуляла у фонтанов ВДНХ:

– Там теперь оркестр по выходным играет. Танцевали твист под «Подмосковные вечера» – старики вон как возмущались!

Сашка слушал, украдкой разглядывая её профиль. За окном мелькали огни.

– Мне тут выходить, – Лида встала на перроне, поправляя берет. – Заходи в воскресенье на Ленинские горы – у нас концерт самодеятельности.

Когда поезд тронулся, Сашка высунулся в окно и пока видел огни, махал Лиде.

В голове уже звенел голос Варвары: «Инженер ты наш, мост чинить приехал?».

В мешке, между сушёными яблоками, лежала брошюра Циолковского. Завтра он покажет её Филимону. Может, и жадюга поймёт: прогресс не в картошке меряется. А в том, чтобы мечты – как те журавли – всё-таки находили дорогу домой.

Глава 9. Свадьба Глафиры

Утро выдалось тяжёлым. Серафим проснулся с головной болью – вчерашнее застолье с Фролом давало о себе знать. Он пошатывался, идя по избе, хватаясь за стены.

У двери стояла деревянная бочка с водой – оттуда он жадно напился, глотая холодную воду большими глотками. Потом направился к буфету, где, как он знал, хранился самогон.

– Дарья! – заорал он. – Где самогон?!

Дарья, не говоря ни слова, схватила Аньку за руку и выбежала из дома.

Анька, сонно потягиваясь, выскочила вслед за матерью. Свежий утренний воздух ударил в лицо, прогоняя остатки сна.

– Ты в контору, я на ферму, – распорядилась Дарья, повязывая платок. – Только смотри, быстро возвращайся! Надо будет помочь по хозяйству да молока у Марфы попроси.

– Хорошо, мам, – кивнула Анька, поправляя передник.

Дарья строго посмотрела на дочь:

– И смотри мне, не задерживайся! После обеда Глашке надо будет помочь.

Анька молча кивнула, чувствуя, как в груди снова поднимается тревога за сестру.

Женщины разошлись в разные стороны: Дарья направилась к бугру, где находился Сельсовет, а Анька – к ферме. Утренняя роса блестела на траве, птицы начинали свою перекличку, и в этом спокойном утре было что-то успокаивающее после бурного вечера сватовства.

Глашка, услышав крики отца, забилась в угол, накрывшись с головой одеялом. В честь предстоящей свадьбы ей дали выходной, но сейчас она жалела об этом. Лучше бы работала – там, по крайней мере, можно спрятаться от отцовского гнева.

В избе становилось всё громче. Серафим, не найдя самогона, начал крушить всё вокруг. Посуда летела на пол, лавки переворачивались. Глашка сжалась в комок, молясь, чтобы это поскорее закончилось.

Свадебное платье, приготовленное матерью, лежало на сундуке, укрытое чистой скатертью. Глаша, затаив дыхание, достала его и развернула. Платье было сшито из тонкого белого ситца, лиф украшали скромные кружева, собранные в маленькие сборки. Юбка ниспадала мягкими складками, чуть прикрывая колени. Под платьем виднелась нижняя сорочка из батиста – её мать берегла для особого случая. На плечах платье держалось на тонких бретелях, а талию перехватывал поясок, расшитый мелкими бусинками. Несмотря на простоту, наряд выглядел торжественно. Глаша провела рукой по ткани – ни одной дырочки, ни единого пятнышка. Мать берегла его как зеницу ока.

Серафим наконец-то обнаружил заветную бутылку самогона, спрятанную за буфетом. Дрожащими руками налил в стакан, поднёс к носу, шумно выдохнул – будто хотел прочистить затхлый воздух в голове. Рядом с лавкой валялась одинокая луковица – всё, что осталось от вчерашнего пиршества.

– Пап, сегодня же моя свадьба. Нам в контору идти. Ты бы хоть привёл себя в порядок.Глаша, не выдержав, подошла к отцу:

– Молчи, зараза! Не указывай мне! – прорычал он, наливая себе ещё.Серафим, не поднимая глаз, схватил со стола ложку и с силой швырнул в сторону дочери. Ложка ударилась о стену.

Глаша отпрянула к стене. В животе урчало от голода, но просить еду было бесполезно – в доме давно уже нечего было есть. Она знала: сегодня её судьба решится окончательно, и отец, пьяный и озлобленный, станет её проводником в новую жизнь, от которой она не ждала ничего хорошего.

Слёзы навернулись на глаза, но она сморгнула их – нельзя показывать слабость. Нельзя дать отцу понять, как сильно она боится того, что ждёт впереди.

Серафим уставился в стакан мутным взглядом. Что-то странное промелькнуло в его глазах – то ли сожаление, то ли боль. Он сам не понял, что с ним случилось в этот момент. Резко отшвырнул стакан – самогон хлынул на лавку, растекаясь мутной лужей.

– Глаша… я тут воды принёс… Помойся, будь красивой…Пошатываясь, вышел во двор. Вернулся с вёдрами, начал таскать воду. Бочка постепенно наполнялась. Руки дрожали, но он упрямо продолжал работу. Когда последняя капля упала в бочку, он неловко подошёл к дочери:

Его голос прозвучал непривычно мягко, почти ласково. Девушка замерла, не веря своим ушам. Впервые за долгое время отец проявил заботу. Но что-то в его поведении настораживало – словно маска доброты была натянута поверх привычной злобы.

Не дожидаясь ответа, Серафим развернулся и вышел. Хлопнула дверь, и в избе снова повисла тяжёлая тишина. Глаша стояла, прижимая руки к груди, пытаясь осознать случившееся. Что это было? Прозрение? Или просто очередной пьяный бред?

В памяти всплыли все эти годы: побои, унижения, тяжёлая работа. А теперь вот – свадьба. Только радости не было. Платье казалось не символом счастья, а саваном.

Глаша приложила наряд к себе, посмотрела в треснувшее зеркало. Платье сидело хорошо, подчёркивая её тонкую талию. Но в глазах не было того блеска, который должен быть у невесты. Только тоска и безысходность. Она знала – это не начало новой жизни, а продолжение старой, полной боли и унижений.

Платье матери оказалось Глафире непомерно коротким – подол едва прикрывал колени. Дарья с вечера приготовила с буфета старую кружевную кайму.

– Вот, пришей эту тюль к платью, будет как раз до щиколоток, – сказала она, разглаживая полупрозрачную ткань.

Кусок каймы был немного пожелтевшим от времени, но сохранил свою прозрачность и изящество. Глафира бережно расправила ткань, приложила к подолу платья – получилось то, что нужно.

Весь день девушка просидела за шитьём. Тонкая работа требовала внимания: нужно было аккуратно приметать тюль так, чтобы он не морщил и не собирался складками. Кружевной узор придавал платью особую торжественность, словно превращал простое ситцевое платье в настоящее свадебное убранство.

К обеду работа была закончена. Платье теперь выглядело достойно – длинное, с изящным подолом, который колыхался при ходьбе. Но радости у Глаши это не прибавило. Она знала: красота наряда не сделает её счастливой в браке с нелюбимым человеком.

Анька прибежала на ферму, где её уже ждали неспокойные коровы, которым пора было давать корм и доить. Девушка ловко проскользнула между рядами стойл, приветливо здороваясь с животными.

– Анька, ты как раз вовремя! – встретила её Марфа. – Глазка сегодня особенно нетерпеливая, ждёт своей очереди.

Анька улыбнулась, надевая передник. Работа помогала отвлечься от тяжёлых мыслей о сестре. Пока руки делали привычное дело – чистили стойла, носили корм, доили коров – в голове немного прояснялось. Ведра наполнялись тёплым молоком, и с каждым движением доильного аппарата Анька чувствовала, как возвращается привычное ощущение спокойствия. Здесь, среди коров, она была нужна и важна, здесь её труд приносил реальную пользу. К полудню она уже успела переделать большую часть работы, но знала – впереди ещё много дел. А где-то там, в избе, готовилась к своей невесёлой свадьбе Глаша, и Анька молилась, чтобы судьба сестры сложилась не так печально, как казалось сейчас.

Серафим, пошатываясь, вошёл в контору. Дарья, заметив его нетвёрдую походку, схватила швабру:

– Ишь, уже набрался!

– Уйди, баба, не мешай! – прорычал он, пытаясь обойти её.

– Куда собрался, пьянь? – Дарья замахнулась шваброй. – Опять натворишь дел!

– Отстань! – Серафим оттолкнул её руку. – Мне на свинарник надо, там насос смотреть.

В этот момент из-за стола поднялся Демьян Петрович, главный механизатор совхоза:

– Серафим? Ты что ли? А я как раз за тобой посылать собирался! Там насос на свинарнике встал, без тебя никак!