Елена Машкина – Дети Нибиру. Ловцы снов (страница 3)

— Не опоздала, — сказал он, протягивая мне вторую чашку. — Кофе с молоком. Не знал, любишь ли ты такой, но другого у нас в буфете не было.

Я взяла бумажный стаканчик, и он обжёг мне пальцы через картон — приятное, живое тепло. Я сделала глоток, и кофе обжёг горло.

— Ты всегда так рано встаёшь? — спросила я.

— Когда есть ради чего, — ответил он, и в его голосе послышалась та же лёгкая улыбка. — Пойдём.

Внутри музей пах старым деревом, пылью и чем-то сладковатым — может, воском, которым натирали полы. Мы поднялись на второй этаж, в отдел фондов, куда посторонних обычно не пускают. Дима открыл ключом тяжёлую дверь, и передо мной предстала комната, заставленная стеллажами с папками, коробками и свёрнутыми в рулоны картами. Пол скрипел под ногами, и где-то в глубине здания гудел старый радиатор.

— Это моё рабочее место на ближайший месяц, — сказал он, обводя рукой помещение. — Архивы, которые никто не разбирал лет двадцать. И вот, что я нашёл.

Он достал из стопки тонкую папку, перевязанную бечёвкой. Внутри — пожелтевшие листы, исписанные старым почерком, почти каллиграфическим. Это были заметки Сергея Николаевича Громова — того самого краеведа из газеты 1925 года. Я взяла папку в руки, и бумага показалась мне сухой и тёплой, будто хранившей тепло чьих-то рук.

Дима сел напротив меня, и я заметила, что он смотрит внимательно, изучающе, но без давления.

— Я начал читать его дневники несколько дней назад. Там есть странные вещи. Он верил, что в новгородских землях сохранились следы древней цивилизации, которая умела управлять пространством и временем. И что эти знания записаны в одном манускрипте, который спрятан где-то в усадьбе под Валдаем.

Я перелистнула страницу, и в глаза бросилась фраза, от которой внутри что-то дрогнуло. Почерк Громова был мелким, но аккуратным, и я без труда прочитала: «Тот, кто способен видеть сны, помнит путь. Тот, кто умеет летать во сне, может пройти между мирами».

Пульс застучал в висках. Я перечитала фразу дважды, и по спине скользнул холодок — тот, который всегда появляется, когда реальность подтверждает то, во что ты боишься верить до конца.

— Я тоже вижу такие сны, — тихо произнесла я, не поднимая глаз. — И тоже умею летать в них. И не только там.

Дима молчал. Я подняла взгляд — он смотрел на меня без удивления. Казалось, он знал это с самого начала, с той самой минуты у остановки.

— Я предполагал, — сказал он, и голос его был ровным, будто он говорил о погоде. — Когда увидел тебя у остановки, почувствовал что-то знакомое. Такое бывает, когда встречаешь тех, кто тоже... не совсем обычный. — Он помолчал, глядя куда-то в сторону, потом продолжил, и в его голосе появилась неуверенность: — Я не умею перемещаться, как ты. Но чувствую энергию. Как будто мир — это сеть, и иногда я вижу её узлы. Ты — один из них.

Я откинулась на спинку стула и посмотрела в потолок. Пыльный, с трещинами, такими же, как в моей комнате в общежитии. Мы сидели в тишине, нарушаемой только тиканьем старых часов на стене, и я чувствовала, как внутри меня растёт странное спокойствие — как будто я наконец перестала искать и начала находить.

— Мы можем поехать туда? — спросила я, глядя на дневники. — В Валдай?

Дима взглянул на меня, потом на бумаги, и я уловила его мысль — не словами, а неясным образом: старая усадьба, заросший парк, замок на двери. Он колебался, и я чувствовала это, как вибрацию в воздухе.

— У меня нет машины, и до выходных ещё три дня. Но могу попытаться достать у друга, у него есть старый «Москвич». Если хочешь — в субботу поедем.

— Хочу, — сказала я, и слово прозвучало твёрже, чем я ожидала.

Он кивнул, и на его лице мелькнула короткая улыбка — одобрения, что ли.

Мы вышли из музея уже к полудню. Дождь прекратился, и небо начало проясняться — редкие для октября голубые пятна пробивались сквозь облака. Мы стояли на крыльце, и я смотрела на мокрые улицы, на прохожих, на старые дома, и чувствовала, как этот город, такой привычный, внезапно стал другим — большим, таинственным.

— Суббота, — сказал Дима. — Я позвоню тебе в общагу.

— Я буду ждать.

Мы разошлись, и я пошла в сторону училища, хотя до пар оставалось ещё полтора часа. Ноги несли меня сами, а в голове крутились обрывки фраз: «помнит путь», «между мирами», «Валдай».

Остаток дня я ходила сама не своя. На парах по истории театра я рисовала не эскизы декораций, а вырисовывала на полях тетради горы — фиолетовые, как в моих снах. Преподаватель дважды обращался ко мне, и я отвечала невпопад, но он списал это на усталость. Оля заметила, но промолчала — она привыкла к моей странности.

Вечером я пришла в библиотеку ещё раз — уже не за книгами, а за тишиной. Села в угол, где пахло старыми страницами и покоем, закрыла глаза и попыталась вспомнить свои сны. Человек в белом — что он говорил? Я помнила его лицо, но словно сквозь воду, сквозь слой утренней дымки. Он смотрел на меня так, будто знал ответы на все вопросы, которые я не решалась задать вслух.

Когда я выходила из библиотеки, на улице уже смеркалось. Старый Новгород зажигал огни, и мокрый асфальт отражал жёлтые фонари — оранжевые лужи, в которых дрожали блики. Я шла медленно, и каждый шаг отдавался в груди эхом. Что-то внутри меня менялось — незаметно, но необратимо.

Дома, в общежитии, я легла на кровать, закрыла глаза и позволила себе провалиться в сон. Но в этот раз я не просто ждала снов — я звала их. Сосредоточилась на том звуке, который слышала каждую ночь, на фиолетовых горах, на человеке в белом. Позволила себе поверить, что он услышит.

И они пришли.

Я стояла на берегу озера, вода была тёмной и гладкой, как зеркало. Над головой — два солнца, и их свет не резал глаза, а мягко обволакивал, как тёплый шарф. Горы вдалеке переливались всеми оттенками фиолетового, и воздух был сладким, почти приторным.

Человек в белом стоял на берегу и смотрел на меня с той же спокойной улыбкой, что и всегда.

— Ты нашла путь, — сказал он, и голос его был тихим, но каждая буква звучала отчётливо.

— Я хочу знать, — сказала я во сне, и слова вырвались сами собой, без страха, без сомнений. — Кто я? Зачем всё это?

Он не ответил. Просто протянул руку, и я почувствовала, как его пальцы коснулись моей ладони — тёплые, живые. Он молчал, но я слышала его мысль, чистую и ясную, как колокольный звон: «Ты уже знаешь. Просто вспомни».

Я проснулась. За окном было темно, шёл дождь. На тумбочке лежала тетрадь. Я взяла её и открыла на чистой странице. Ручка скрипнула по бумаге, и я написала одну фразу: «Я нашла путь».

И вдруг поняла, что это не я написала. Это он сказал мне. Или я — себе.

Я отложила тетрадь и легла на спину, глядя в потолок. Дождь стучал по стеклу, в коридоре кто-то тихо пел — знакомую песню, но я не могла вспомнить, какую. Внутри меня пульсировало спокойное, ровное знание: я иду не вслепую. И завтра, и послезавтра — я буду идти. А суббота — это уже совсем скоро.

Я закрыла глаза и позволила себе просто дышать. Дождь стихал, и в тишине, которая наступала после, я снова услышала тот самый зов — не из сна, а изнутри. Он был тихим, но настойчивым, как напоминание.

Я улыбнулась в темноте и провалилась в сон без сновидений — первый за долгое время.

Глава 4. Сон наяву

До субботы оставалось три дня, но они тянулись как резина. Училищная жизнь шла своим чередом: лекции, репетиции, эскизы, бесконечные обсуждения курсовых. Обычно это помогало отвлечься, но теперь внутри меня гудело ровное, настойчивое предвкушение, смешанное с тревогой. Каждый раз, когда я закрывала глаза, передо мной всплывали пожелтевшие страницы дневников Громова и его фраза: «Тот, кто умеет летать во сне, может пройти между мирами».

На паре по сценарному мастерству я сидела в первом ряду, рисовала в тетради план будущего шествия, но мысли были далеко. Преподавательница, строгая женщина с вечно недовольным лицом и идеально уложенными волосами, объясняла структуру массового действа. Я слушала вполуха, потому что в голове вдруг зазвучало чужое — не голос, а ощущение тревоги, которая вилась вокруг моей соседки слева. Я невольно повернула голову: она сидела, уставившись в конспект, и её пальцы теребили край тетради. Из её сознания тянуло тонкой нитью беспокойства — не словами, а смазанным образом букета, который она забыла купить, и чувством вины перед мамой. Я отфильтровала это, как привыкла, но следующая волна пришла от преподавательницы: холодное, оценивающее внимание, которое остановилось на мне. «Алина сегодня рассеянная. Опять витает в облаках».

Я вздрогнула, подняла голову — и встретила её пристальный взгляд. Она смотрела поверх очков, ожидая ответа на вопрос, который я не слышала.

— Алина, вы согласны с предложенным планом? — спросила она, и в голосе её звучала сталь.

Я моргнула. Вместо того чтобы растеряться, я выпалила первое, что пришло в голову, и голос прозвучал ровно, без запинки:

— Думаю, что нужно начинать с тишины. С паузы. Тогда первый аккорд будет звучать сильнее.

Преподавательница удивлённо приподняла бровь — похоже, я попала в точку. Она чуть наклонила голову, и я уловила смену её мыслей: от раздражения к любопытству. За моей спиной кто-то зашептался, но я уже не слушала. Я смотрела на свои руки, сжимающие карандаш, и чувствовала, как сердце стучит громче обычного. Чужой голос в голове стих, но оставил странный привкус — смесь облегчения и тревоги. Телепатией я пользовалась не первый раз, но, когда это случалось на людях, всегда казалось, что меня могут разоблачить. Что кто-то заметит, как я слишком быстро отвечаю на вопросы, которые не слышала.