Елена Машкина – Дети Нибиру. Ловцы снов (страница 4)

На выходе из аудитории я столкнулась с Юлей. Она была в спортивном костюме — спешила на хореографию, но задержалась на минуту, глянув на меня с подозрением.

— Ты сегодня какая-то странная, — сказала она, и в её голосе прозвучала не насмешка, а искреннее беспокойство. — Опять свои фокусы?

Я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно:

— Просто день такой.

Она хмыкнула, но ничего не сказала. Я давно заметила: Юля чувствует мои странности, но не лезет. Может, у неё тоже есть своя интуиция — просто она не даёт ей имени.

В общагу я вернулась только к вечеру. Оля сидела на подоконнике с журналом, жевала яблоко и щурилась в сумерки. За окном уже зажигались жёлтые огни фонарей, и их отражения дрожали в лужах на асфальте.

— Ты куда пропала? — спросила она, не поднимая головы.

— Была в библиотеке, — соврала я.

На самом деле я сидела в парке на скамейке у Волхова, смотрела на реку и пыталась успокоить мысли. Они были слишком громкими — чужие голоса перебивали один другой, и я не могла их отключить. Я закрыла глаза, дышала глубоко, но они не утихали. Тогда я просто стала смотреть на воду, на её бесконечное течение, и постепенно шум внутри начал затихать. А потом — я услышала это. Сначала тихо, едва различимо, но с каждой секундой отчётливее.

В голове зазвучала мелодия. Знакомая, тягучая, пронзительная — она шла не извне, а откуда-то из глубины, как будто из-под воды. Я замерла. Такую музыку я слышала раньше — во снах, на планете с фиолетовыми горами, когда человек в белом протягивал мне руку. Но сейчас она звучала наяву, в парке, среди мокрых листьев и вечернего ветра. Я оглянулась — никого. Только тишина, только река, только тусклые огни зажигающегося города.

Мелодия затихла так же внезапно, как и началась, оставив внутри лёгкую вибрацию, будто струна, на которой только что играли, всё ещё дрожит.

Вечером, лёжа на кровати, я ждала сна. И он пришёл.

Я плыла в лазурном море. Вода обхватывала тело, как тёплое молоко, — плотная, пахнущая солью и чем-то сладким, неуловимым. Рядом двигались другие люди, их лиц я не различала, но чувствовала их присутствие как единый ритм: мы дышали в унисон, рассекая воду без усилий, быстро и синхронно, как дельфины. Где-то впереди вырастала гора — не каменная, а полупрозрачная, как лёд, пронизанный голубым светом. Она будто притягивала нас, и я чувствовала, как холод проникает сквозь кожу, когда я приближалась, но он не пугал — он был частью этого мира, как звук, который доносился из глубины. Та самая мелодия, тихая и мелодичная, тянулась от подножия горы, и я знала: это знак. Мне нужно запомнить этот путь.

Проснулась я с чувством, что сон был не просто сном. Я сидела на кровати, смотрела в темноту и слышала, как за окном шумит дождь. Вдохнула глубоко — запах мокрой листвы и йода из медобщежития смешивался с чем-то далёким, почти забытым. Я полезла под подушку, достала тетрадь. На чистой странице вывела: «Музыка. Море. Гора. Я помню этот путь».

Закрыла тетрадь, легла. Спать уже не хотелось — мысли кружились, как те волны во сне. Через два дня — суббота. Валдай. Манускрипт. Я не знала, что мы найдём, но чувствовала: ключ близко. Я слышала его в той мелодии, чувствовала в прохладе ледяной горы, видела в глазах человека в белом.

Я повернулась на бок и уставилась на полоску света под дверью, которая пробивалась из коридора. Где-то за стеной засмеялись, и смех этот был живым, человеческим, таким далёким от того мира, который только что был моим. Но он уже не пугал. Он просто был частью моей жизни — той, что на поверхности. А под ней, как подводное течение, тёк другой слой. И я училась в нём дышать.

Глава 5. Дорога к манускрипту

Субботнее утро встретило меня низким небом и мелкой моросью — той самой, которая делает Новгород серым и уютным одновременно. Я стояла на остановке, кутаясь в старую куртку, и сжимала в кармане монетку — просто чтобы занять пальцы. Вчерашняя тревога осела где-то в груди, сменившись глухим, но настойчивым предвкушением.

Дима подъехал через пять минут. Старый синий «Москвич» с потёртым капотом и колесом, которое явно видело лучшие времена, остановился у обочины с кашляющим звуком мотора. Из открытого окна пахнуло бензином, старой тканью и чем-то ещё — тёплым, почти уютным.

— Садись, — сказал он, открывая дверцу. — Обещаю, доедем.

Я скользнула на пассажирское сиденье, и машина мягко пружинила под моим весом. Салон был тесным, но в нём чувствовалась жизнь: на заднем сиденье валялся термос, пара книг и свёрнутая карта. Запах кофе смешивался с запахом бензина, и это было странно успокаивающе.

Мы выехали за город, и через пару минут Новгород остался позади. Дорога на Валдай — ровная, с редкими поворотами, деревья по обеим сторонам стояли прозрачными, облетевшими, их ветви тянулись к небу, как тонкие пальцы. За окнами проплывали поля, редкие деревни, старые церкви с золотыми куполами — словно время здесь текло иначе, медленнее, чем в городе.

— Ты давно знаешь об этих дневниках? — спросила я, глядя на мелькающие берёзы.

— Нашёл случайно, — ответил Дима, не отрываясь от дороги. — В музее я разбирал фонды, которые не трогали с восьмидесятых. Коробка с бумагами Громова стояла в самом углу. Пыльная, не подписанная. Если бы я её не заметил — она бы сгнила через пару лет. — Он помолчал, потом добавил тише: — Иногда мне кажется, что я нахожу не случайно. Что меня кто-то ведёт.

Я не ответила, но внутри меня отозвалось эхо его слов. Я тоже часто чувствовала это — как будто не я ищу, а меня ведут. Сны, голоса, случайные встречи — всё складывалось в узор, который я начинала различать.

— А откуда ты сам? — спросила я, решив сменить тему. — Как ты понял, что ты не такой, как все?

Дима усмехнулся, поправил зеркало заднего вида.

— Я всегда знал, — просто сказал он. — Но долго думал, что схожу с ума. В детстве я чувствовал, когда соседка падала в обморок, за версту. Чувствовал, когда кто-то умирал. А потом, в подростковом возрасте, я перестал это отличать от собственных ощущений. Думал, что я просто очень впечатлительный. — Он повернул голову, мельком взглянул на меня. — А потом встретил одного человека, который сказал: «Ты не один, ты просто умеешь видеть». С тех пор я перестал бояться.

— Кто это был? — спросила я.

— Старый священник в Твери. Он умер через год, но я до сих пор помню его слова. Он сказал, что дар — это не проклятие. Это ответственность. И что тот, кто умеет видеть, должен помогать. Не всем — только тем, кто сам просит. Или тем, кто не может попросить.

Мы замолчали. Дорога вилась между холмами, и через какое-то время пейзаж за окнами изменился: сосен стало больше, воздух за стеклом казался чище, прозрачнее. Я открыла окно, и в салон ворвался свежий, холодный ветер с запахом хвои и сырой земли.

— Мы скоро? — спросила я.

— Минут двадцать, — ответил Дима. — Усадьба находится на отшибе, за лесом. Почти никто туда не ездит, потому что дорога разбита. Но я попросил друга показать путь, он местный.

Усадьба открылась нам внезапно — за поворотом, когда машина вынырнула из соснового бора. Двухэтажный особняк из тёмного кирпича с высокими окнами стоял посреди парка, окружённый вековыми липами. Он выглядел заброшенным, но не разрушенным — как будто ждал кого-то, кто вспомнит о его тайнах. Крыша местами просела, но стены стояли крепко, и заросли дикого винограда обвивали балкон, делая его похожим на декорацию к старому фильму.

Мы вылезли из машины, и тишина ударила в уши — такая плотная, что я слышала собственное дыхание. Только ветер шуршал листьями где-то в кронах. Дима достал из кармана ключ — большой, старый, с круглой головкой.

— Откуда он у тебя? — спросила я.

— Попросил в музее. Сказал, что хочу проверить состояние здания для архива. Никто не возражал.

Он открыл тяжёлую дверь, и мы вошли внутрь. В холле пахло пылью, временем и чем-то сладковато-гнилым — может, старыми обоями. Пол скрипел под ногами, в пустых комнатах гулял ветер, завывая в каминных трубах. Мы прошли через несколько комнат с облупившейся лепниной и пустыми стенами, пока не наткнулись на лестницу в подвал.

— Там, — сказал Дима, кивнув вниз. — Я нашёл папки в одной из комнат на первом этаже, но в подвале, судя по описи, есть ещё что-то.

Подвал был полумрачным, пахло сыростью и грибком. В углу стояли металлические шкафы с надписями, выцветшими до нечитаемости. Дима подсветил фонариком, и луч выхватил из темноты ряды папок, коробок, свёрнутых рулонов.

Он остановился у одного из шкафов, открыл дверцу, и она жалобно скрипнула. Внутри, на полке, лежала потёртая папка, перевязанная бечёвкой.

— Это то, что я нашёл, — сказал он. — Но в архиве есть ещё кое-что. Письма Громова, которые он писал в конце жизни. Там он говорит о манускрипте.

Мы сели на деревянный ящик, и Дима начал читать вслух. Почерк был старым, с наклоном, но разборчивым. Я слушала, и голос его звучал в тишине подвала, отражаясь от сырых стен:

«Тот, кто видел фиолетовые горы во сне, уже был там. А тот, кто был там, должен вернуться. Манускрипт хранит не знания — он хранит память. Дом на берегу озера, где ночью слышен дудук. Я оставил его там, потому что знал: найдётся тот, кто его поймёт».

Я перестала дышать. Дудук. Музыка. Озеро. Горы. Это звучало как мои сны, как слова, которые я слышала каждую ночь.