Элена Макнамара – Вип пациент (страница 46)
Молчу, обдумывая.
– И какой второй вариант? – спрашиваю я.
– Оставляем здесь. Работаем комплексно. Ты занимаешься защемлением – массаж, физиотерапия, возможно, блокада, если понадобится. Я работаю с тревогой. КПТ, техники заземления, дыхательные практики. Не требует медикаментов, не влияет на форму.
– Сколько времени?
– Минимум неделя интенсива. В идеале – две.
– На финал он не попадает.
Стас пожимает плечами.
– Я не волшебник. Могу научить его купировать приступы, дать инструменты. Но глубинная работа требует времени.
– Глубинная работа? – повторяю настороженно.
Он смотрит на меня внимательно.
– Ева, панические атаки редко возникают на пустом месте. Обычно есть триггер. Сильный стресс, травма, что-то, что человек долго подавлял...
– И что он подавлял, по-твоему?
– Пока не знаю. Но выясню, – Стас наклоняется вперёд, опираясь локтями на стол. – Кстати, я кое-что заметил во время беседы. Мы говорили о тебе...
Сглатываю. Взгляд у Дмитриева как рентген.
– Вы знакомы давно и достаточно близко, – говорит он, кивая.
Не спрашивает. Утверждает.
– Это будет влиять на лечение? – подаю голос.
– Может влиять. Если триггер как-то связан с вашим прошлым – твоё присутствие может и помогать, и мешать. Я пока не знаю.
– Или триггер вообще не связан со мной.
– Или так, – Стас разводит руками. – Просто озвучиваю варианты. Мы же коллеги.
Коллеги. Да.
– Хорошо, – говорю, поднимаясь. – Работаем по второму варианту. Я занимаюсь защемлением, ты – тревогой. Завтра обсудим динамику.
Стас тоже встаёт. Протягивает руку.
– Договорились.
Пожимаю его ладонь – сухую, тёплую – и выхожу. В коридоре почти пусто, бреду куда-то, не глядя.
«Что-то, что человек долго подавлял», – так Стас сказал.
Он говорил про Амира. Но почему мне кажется, что это про нас обоих?
Лечащий врач отделения – женщина лет пятидесяти, седая, с усталым лицом – листает снимки на экране.
– Повторный лакунарный инфаркт. Зона поражения расширилась, – говорит она, не отрываясь от монитора.
– Насколько?
Она поворачивается ко мне.
– Вы родственница?
– Внучка. Студентка третьего курса, неврология. Мне можете говорить, как есть, без прикрас.
Она кивает, и её тон меняется – становится более профессиональным.
– Тогда Вы понимаете, что это значит. Эпизоды агрессии, спутанность сознания, потеря ориентации – всё это будет прогрессировать.
Понимаю. Вчера бабушка не узнала меня. Кричала, что я воровка, грозилась вызвать милицию. Не полицию. Будто провалилась в прошлое. А потом словно щёлкнул переключатель – обняла и попросила не бросать её.
– Что с терапией? – спрашиваю у врача.
– Добавляем рисперидон для контроля ажитации.
– Но... Он же ускоряет когнитивное снижение.
Бабушка просто овощем станет...
– Без него она может навредить себе. Или Вам.
Она откладывает снимки, смотрит на меня прямо.
– Это не выбор между плохим и хорошим. Это выбор между плохим и очень плохим.
Молчу. Она права. Я знаю, что она права.
– После выписки её нельзя оставлять одну, – продолжает врач. – Нужна сиделка. Или специализированный пансионат.
– Сиделку я найду.
– Это дорого.
– Найду, – повторяю упрямо.
Она пожимает плечами, во взгляде – жалость. Наверняка видела таких. Упрямых, думающих, что справятся.
– Выпишем через три-четыре дня, когда стабилизируем состояние. Если будут вопросы – я здесь до шести, – подытоживает нашу безрадостную беседу.
Выхожу в коридор. Сажусь на жёсткий стул у стены. В голове пусто и звонко, будто после удара.
Амир, свадьба, бабушка, Даня... Мысли циркулируют по кругу.
Амир не знает, что бабушка уже двое суток в больнице. Не знает, что нам придётся отложить свадьбу и мой переезд в Америку. Ничего не знает...
Дожидаюсь позднего вечера. В Лос-Анджелесе сейчас утро. Амир должен быть на ногах.
Гудок. Ещё один. Третий.
– Алло? – раздаётся женский голос.
Сердце останавливается.
– Данияра?
– Ева! – в её голосе наигранное удивление. – Привет! Как ты?
– Где Амир? – спрашиваю сухо.
– В душе.
Я почти слышу её улыбку.
– Хочешь, передам ему, что ты звонила?
В душе. Она в его номере. Утром. Отвечает по его телефону.