Элена Макнамара – Вип пациент (страница 2)

– Ева?

Голос хриплый и низкий. Такой же, как десять лет назад, только грубее, глубже, взрослее.

Моё имя, произнесённое его голосом. Десять лет я его не слышала...

Выпрямляю спину и заставляю пальцы разжаться – я чуть не смяла его историю болезни.

– Ева Сергеевна, – поправляю ровным тоном. Голос звучит почти нормально, и это маленькая победа. – Я – Ваш лечащий врач. Как Вы себя чувствуете?

Он смотрит на меня долго, не отрываясь, с непонятным выражением на лице. Я не могу прочитать его эмоции. Удивление? Недоверие? Что-то ещё?

Пять секунд. Десять.

Я выдерживаю этот взгляд. Я – врач, я умею выдерживать тяжёлые взгляды. Пациентов, которым сообщаешь плохие новости. Их родственников, которые отказываются верить. Я справлялась и не с таким, справлюсь и сейчас.

Но потом его лицо меняется. Мягкость – если она вообще там была – исчезает, словно кто-то выключил свет. Челюсть каменеет, желваки проступают под смуглой кожей. Глаза становятся холодными, чужими, колючими.

– Мне нужен другой врач, – заявляет безапелляционным тоном.

Голос ровный и жёсткий – голос человека, который привык, что его приказы выполняют немедленно. Тон звезды, которой не отказывают.

Что-то внутри меня обрывается. Это глупо – я сама не хочу его лечить, и я должна была сказать об этом первой. Но то, что он успел раньше, больно царапает где-то глубоко, в том месте, которое я считала давно зажившим.

Десять лет прошло. Не должно быть больно.

– Легко, – говорю я.

И голос у меня не дрожит. Ещё одна маленькая победа.

Разворачиваюсь и иду к двери. Несколько шагов по светлой плитке. Каблуки стучат слишком громко в оглушительной тишине палаты. Или это моё сердце так грохочет? Дверная ручка почему-то кажется холодной.

– Ева.

Не оборачиваюсь.

Выхожу.

Дверь закрывается за моей спиной мягко, почти беззвучно – хорошие двери в VIP-отделении, дорогие. И только тогда, когда между нами оказывается стена, я позволяю себе развалиться на части.

Прислонившись спиной к холодному дереву двери, зажмуриваюсь. Сердце колотится где-то в горле. Воспоминания накатывают вместе с тошнотой...

Его съёмная квартира пахнет кофе и немного – хоккейной формой, которую он вечно забывает вытащить из сумки. Мы лежим на узкой кровати, моя спина прижата к его груди, и я чувствую каждый удар его сердца – спиной, всем телом, кажется, даже костями.

– Я люблю тебя, – шепчет Амир мне в волосы. – Слышишь? Люблю.

На безымянном пальце у меня тонкое кольцо с крошечным камушком. Это не бриллиант. Молодой хоккеист на скромном контракте – он пока не может позволить себе бриллианты. Но мне всё равно, я и колечко из проволоки готова носить.

– Мы поженимся, – говорит он, и его рука крепче обнимает меня за талию. – Сразу, как только закрою этот контракт. В июне. Хочешь в июне?

– Хочу.

Я хочу всего. Его – каждый день, каждую ночь. Эту крошечную квартиру с протекающим краном на кухне и соседями, которые ругаются за стеной по вечерам. Его сумасшедший график – тренировки, сборы, перелёты. Даже его мать, которая смотрит на меня, как на пустое место. Я готова взять всё оптом, не торгуясь, потому что так люблю его, что не понимаю, как это чувство помещается в моей груди.

– В июне, – повторяет Амир и целует меня в висок. – Обещаю.

Открываю глаза.

Белый потолок. Мягкий свет люминесцентных ламп. Запах антисептика.

Тот июнь был десять лет назад, и свадьба не состоялась.

Отлепляю себя от двери и одёргиваю халат. Нужно идти к главврачу, объяснять, почему VIP-пациенту срочно нужен другой невролог. Интересно, как это лучше сформулировать? «Мы были помолвлены»? «Он разбил мне сердце»? Или сказать честно: «Боюсь, что убью его»?

Каблуки стучат по кафелю, голова гудит, а перед глазами до сих пор стоит его лицо – повзрослевшее, чужое, холодное.