Элена Макнамара – Вип пациент (страница 1)
Глава 1. Мой VIP-пациент.
Новость о том, что в одной из VIP-палат находится какой-то суперважный пациент, прокатилась по клинике волной от приёмного покоя до кардиологии, а потом добралась и до неврологии.
Моей неврологии.
Моя VIP-палата – значит, мой пациент.
Не сказать, что у нас мало важных шишек лежит. Клиника Трофимова – место не для простых смертных. Депутаты, бизнесмены, жёны бизнесменов с мигренями из-за их тяжёлой жизни... Мы видели всё. Но сегодняшнее оживление, особенно среди женской части персонала, прямо скажем, зашкаливает.
Медсёстры шепчутся у поста, то и дело поглядывая в сторону VIP-крыла. Санитарка Зина, которой шестьдесят два и которую обычно не волнует ничего, кроме графика смен и сериала про султана, подкрашивает губы у зеркала в ординаторской. Молодая практикантка Лера уже дважды прошла мимо закрытой двери в конце коридора с очень важным видом.
Что, чёрт возьми, происходит?
Быстро переодеваюсь в ординаторской, застёгиваю халат, проверяю бейдж. «Е.С. Волжанская, врач-невролог». Всё на месте. Волосы собраны в низкий хвост, никакой косметики – впрочем, как обычно. Я на работе, а не на свидании.
Ловлю себя на мысли, что мне любопытно. Это плохой знак – любопытство не то качество, которое должно руководить врачом. Но ничего не могу с собой поделать: если уж Зина достала помаду, там точно кто-то интересный.
Главврач Сергей Борисович перехватывает меня в коридоре. Лично. Это само по себе странно – обычно карты пациентов передаёт старшая медсестра, а Сергей Борисович сидит у себя в кабинете и занимается важными административными делами. То есть пьёт кофе и ругается с бухгалтерией.
– Волжанская, – он берёт меня за локоть и отводит к окну, подальше от любопытных ушей. В руках у него тонкая папка с историей болезни. – Нам нужно поставить этого пациента на ноги как можно быстрее. Сроки минимальные, восстановление максимальное. И никакой огласки, никаких фамилий в разговорах с кем бы то ни было. Всё, что касается диагноза, лечения, прогнозов – только мне. Лично. Это понятно?
– Понятно, – киваю, хотя на самом деле ничего не понятно.
– Всё, идите.
Папка ложится мне в руки. Тонкая, почти пустая – пациента только оформили.
Иду по коридору, и мне кажется, что каблуки стучат по светлому кафелю слишком громко. Мимо поста медсестёр, мимо обычных палат, к той самой двери в конце крыла. VIP-палата: отдельный вход, отдельный санузел, кожаный диван для посетителей, панорамное окно с видом на море. Для особенных пациентов – особенные условия.
Открываю папку на ходу, пробегаю глазами по строчкам.
«Сафин, 32 года. Закрытая черепно-мозговая травма. Сотрясение головного мозга, предположительно средней степени тяжести. Требуется обследование, наблюдение...»
Сафин.
Рука замирает на дверной ручке.
Мало ли Сафиных. Распространённая фамилия, татарская. Много татар в стране – много Сафиных. Это ничего не значит. Совпадение. Однофамилец.
Толкаю дверь, всё ещё вчитываясь в текст. Не знаю, что вижу первым – его имя, отпечатанное на бланке, или его лицо...
Его массивное тело слишком большое для стандартной больничной кровати – даже VIPовской. Ноги почти упираются в изножье, широкие плечи гораздо шире подушки под головой. Руки лежат поверх белого одеяла, и на левой – от запястья до локтя – россыпь татуировок, которых десять лет назад не было.
А потом я смотрю на его лицо.
Те же скулы – резкие, как будто вырезанные из камня. Тот же упрямый подбородок, только теперь его пересекает тонкий белый шрам. Тёмные волосы коротко стрижены на висках. А глаза – зелёные, яркие, невозможные – смотрят прямо на меня.
Несколько секунд, которые длятся целую вечность. Пол уходит из-под ног. Окружающее пространство слегка плывёт перед глазами.
«Это просто острая стрессовая реакция, – услужливо подсказывает врачебная часть мозга. – Выброс адреналина, перераспределение кровотока, лёгкое головокружение – классическая симптоматика».
«Заткнись», – отвечаю я врачебной части.
Амир Сафин.
Господи боже...
Амир.
Он узнаёт меня не сразу. Может, свет из окна слепит его, и он не может рассмотреть моё лицо. Может, не ожидал увидеть меня здесь – в этом городе, в этой клинике, в своей палате. А может – и от этой мысли становится больнее всего – просто не помнит моё лицо так хорошо, как я помню его.
Несколько секунд он смотрит на меня, чуть прищурившись, словно силится разглядеть что-то сквозь туман. А потом зелёные глаза расширяются.
– Ева?
Голос хриплый и низкий. Такой же, как десять лет назад, только грубее, глубже, взрослее.
Моё имя, произнесённое его голосом. Десять лет я его не слышала...
Выпрямляю спину и заставляю пальцы разжаться – я чуть не смяла его историю болезни.
– Ева Сергеевна, – поправляю ровным тоном. Голос звучит почти нормально, и это маленькая победа. – Я – Ваш лечащий врач. Как Вы себя чувствуете?
Он смотрит на меня долго, не отрываясь, с непонятным выражением на лице. Я не могу прочитать его эмоции. Удивление? Недоверие? Что-то ещё?
Пять секунд. Десять.
Я выдерживаю этот взгляд. Я – врач, я умею выдерживать тяжёлые взгляды. Пациентов, которым сообщаешь плохие новости. Их родственников, которые отказываются верить. Я справлялась и не с таким, справлюсь и сейчас.
Но потом его лицо меняется. Мягкость – если она вообще там была – исчезает, словно кто-то выключил свет. Челюсть каменеет, желваки проступают под смуглой кожей. Глаза становятся холодными, чужими, колючими.
– Мне нужен другой врач, – заявляет безапелляционным тоном.
Голос ровный и жёсткий – голос человека, который привык, что его приказы выполняют немедленно. Тон звезды, которой не отказывают.
Что-то внутри меня обрывается. Это глупо – я сама не хочу его лечить, и я должна была сказать об этом первой. Но то, что он успел раньше, больно царапает где-то глубоко, в том месте, которое я считала давно зажившим.
Десять лет прошло. Не должно быть больно.
– Легко, – говорю я.
И голос у меня не дрожит. Ещё одна маленькая победа.
Разворачиваюсь и иду к двери. Несколько шагов по светлой плитке. Каблуки стучат слишком громко в оглушительной тишине палаты. Или это моё сердце так грохочет? Дверная ручка почему-то кажется холодной.
– Ева.
Не оборачиваюсь.
Выхожу.
Дверь закрывается за моей спиной мягко, почти беззвучно – хорошие двери в VIP-отделении, дорогие. И только тогда, когда между нами оказывается стена, я позволяю себе развалиться на части.
Прислонившись спиной к холодному дереву двери, зажмуриваюсь. Сердце колотится где-то в горле. Воспоминания накатывают вместе с тошнотой...
Его съёмная квартира пахнет кофе и немного – хоккейной формой, которую он вечно забывает вытащить из сумки. Мы лежим на узкой кровати, моя спина прижата к его груди, и я чувствую каждый удар его сердца – спиной, всем телом, кажется, даже костями.
– Я люблю тебя, – шепчет Амир мне в волосы. – Слышишь? Люблю.
На безымянном пальце у меня тонкое кольцо с крошечным камушком. Это не бриллиант. Молодой хоккеист на скромном контракте – он пока не может позволить себе бриллианты. Но мне всё равно, я и колечко из проволоки готова носить.
– Мы поженимся, – говорит он, и его рука крепче обнимает меня за талию. – Сразу, как только закрою этот контракт. В июне. Хочешь в июне?
– Хочу.
Я хочу всего. Его – каждый день, каждую ночь. Эту крошечную квартиру с протекающим краном на кухне и соседями, которые ругаются за стеной по вечерам. Его сумасшедший график – тренировки, сборы, перелёты. Даже его мать, которая смотрит на меня, как на пустое место. Я готова взять всё оптом, не торгуясь, потому что так люблю его, что не понимаю, как это чувство помещается в моей груди.
– В июне, – повторяет Амир и целует меня в висок. – Обещаю.
Открываю глаза.
Белый потолок. Мягкий свет люминесцентных ламп. Запах антисептика.
Тот июнь был десять лет назад, и свадьба не состоялась.
Отлепляю себя от двери и одёргиваю халат. Нужно идти к главврачу, объяснять, почему VIP-пациенту срочно нужен другой невролог. Интересно, как это лучше сформулировать? «Мы были помолвлены»? «Он разбил мне сердце»? Или сказать честно: «Боюсь, что убью его»?