Элена Макнамара – Вип пациент (страница 4)

Подхожу ближе. На экране – хоккейный матч. Кто-то кого-то впечатывает в борт, шайба летит в ворота, трибуны орут.

– Это что у нас? – спрашиваю я.

Леночка подпрыгивает на стуле.

– Ева Сергеевна! Мы просто... Это же вчерашний матч. Тот самый, где Сафина... – она осекается, краснеет. – Мы на перерыве!

– Вижу.

Тем временем на экране появляется Амир крупным планом. Он в шлеме, капа во рту, взгляд сосредоточенный. Потный, злой, в какой-то боевой раскраске – полоски чёрного цвета под глазами. Форма облепляет плечи так, что сразу понятно, под ней не жир, а сплошные мышцы.

– Красавчик, да? – выдыхает Оксана. – Я бы ему своё сотрясение организовала.

– Оксана, – одёргиваю её. – Это пациент.

– Ну и что? Смотреть-то можно.

Телефон вибрирует в кармане. Сообщение от Сергея Борисовича: «Пациент Сафин согласился на Вас. Сейчас он на МРТ. Жду с результатами».

Согласился, значит.

Снова смотрю на экран компьютера – там Амир забивает гол и несётся к борту, вскидывая руки. Команда налетает на него, обнимает, хлопает по шлему. Он улыбается – широко, с ямочками этими чёртовыми.

Отворачиваюсь.

– Перерыв уже закончился, – бросаю я и иду к лифту.

Кабинет МРТ находится на первом этаже, в отдельном крыле. Толкаю дверь в операторскую – там Виталик, наш рентгенолог, уже запустил сканирование.

– Ева Сергеевна, – он крутится на стуле. – К Сафину? Только начали, минут двадцать ещё.

– Подожду.

Сажусь рядом, смотрю на экран. Срезы мозга в реальном времени – серое, белое, извилины, желудочки. Для меня это – как читать книгу. Бабушка научила – капитан медицинской службы Волжанская, военный нейрохирург с тридцатилетним стажем. Она таскала меня в свой госпиталь с двенадцати лет, совала в руки снимки и говорила: «Смотри, Евочка. Видишь тень? Это не просто пятно. Это чья-то жизнь. Научишься читать – научишься спасать».

Я научилась.

Через стекло вижу Амира – лежит в трубе аппарата неподвижно, только ступни торчат наружу. Большие ступни.

– Виталик, сделай мне ещё диффузионно-взвешенные последовательности. И ангиографию. И распечатай на плёнку, хочу посмотреть руками.

– На плёнку? – он удивлённо поднимает брови. – Ева Сергеевна, у нас же всё цифровое. Кто сейчас с плёнки смотрит?

– Я смотрю.

Он пожимает плечами и кивает. Знает, что спорить бесполезно.

Плёнка – это бабушкино. Она говорила: «Компьютер покажет то, что запрограммирован показать. А ты должна видеть то, что есть». Может, старомодно. Но я до сих пор ловлю на плёнке то, что иногда пропускаю на экране.

Двадцать минут тянутся медленно. Слежу за снимками, делаю пометки. Виталик молчит – знает, что я не люблю болтовню во время работы. Наконец аппарат замолкает. Стол выезжает из трубы. Амир садится, и я вижу его лицо через стекло – бледное, напряжённое.

– Я к пациенту, – говорю Виталику. – Снимки на почту, и плёнку не забудь.

Выхожу в коридор, захожу в кабинет МРТ. Амир сидит на краю стола, свесив ноги вниз. Больничная пижама – синяя, мешковатая – на нём смотрится как дизайнерский костюм.

Несправедливо. Так не бывает.

– Как себя чувствуете? – спрашиваю ровно.

Поднимает голову. Зелёный взгляд в упор. Несколько секунд молчит.

– Нормально.

– Голова кружится? Тошнит?

– Немного.

– Это нормальная реакция после МРТ. Пройдёт. Можете пока посидеть.

Делаю запись в блокноте, чувствуя его взгляд – тяжёлый, давящий.

– Ева.

– Меня зовут Ева Сергеевна. Или доктор Волжанская.

– Доктор Волжанская, – произносит так, будто выплёвывает горькое. – Когда я смогу играть?

– Я ещё не видела снимки.

– Ты на них пялилась двадцать минут.

Поднимаю глаза. Он смотрит на стекло операторской.

Чёрт.

– Предварительно – без грубых повреждений, – говорю сухо. – Но нужны дополнительные обследования. Нейропсихологическое тестирование, вестибулярные пробы, осмотр окулиста.

– Сколько?

– Два-три дня на диагностику. Потом посмотрим.

– Финал через пять дней.

– Я в курсе.

Он спрыгивает со стола. Его ведёт в сторону, но он тут же выравнивается. Не покажет свою слабость, даже если ноги подкашиваются.

– То есть можешь не успеть поставить меня на ноги.

– Я сделаю всё, что от меня зависит. Остальное будет зависеть от Вашего организма и Вашего поведения.

– Моего поведения? – вскидывает брови.

– Постельный режим. Никаких телефонов, телевизоров, яркого света. Минимум раздражителей. Сон, покой. Будете соблюдать – шансы окажутся выше, и...

– Понял, – обрывает резко.

Подхожу ближе. Достаю из кармана фонарик.

– Присядьте и посмотрите на свет.

Он медленно садится и смотрит на фонарик. Свечу в глаза – левый, правый. Зрачки реагируют нормально. Но смотреть в эти глаза с такого расстояния – пытка. Та же зелень. Тот же взгляд. Десять лет, а я до сих пор помню.

– Реакция зрачков в норме, – говорю и отступаю.

Его рука вдруг перехватывает моё запястье.

Замираю.

Пальцы горячие, сухие, жёсткие. Обхватывают так, что чувствую его пульс. Или свой. Не разберёшь.

– Почему ты здесь? – голос низкий, тихий.

Смотрю на его руку. Потом на него.

– Отпустите.

– Ответь.