Элена Макнамара – Одержимость Тамерлана (страница 7)
Кукареку-у-у!
Сдаюсь. Откидываю подушку, открываю глаза. Солнце уже пробивается сквозь занавески, яркое, настойчивое, утреннее. Тянусь к телефону на тумбочке. Пять утра. Пять чёртовых утра.
В Москве я в это время ещё сплю, завернувшись в одеяло, наслаждаясь последними часами перед будильником. Здесь же...
Кукареку-у-у!
AAA-PPP
Встаю, босиком иду к окну, распахиваю его. Свежий утренний воздух врывается в комнату прохладный, пахнущий росой, травой и какой-то дурманящей свежестью гор. Внизу, во дворе, важно расхаживает петух — огромный, рыжий, с гордо поднятой головой и переливающимся ХВОСТОМ.
Петух поворачивает голову, смотрит на меня одним глазом, словно оценивает, и снова:
Кукареку-у-у!
— Ладно, ты победил, — вздыхаю я. — Я встала.
Закрываю окно, иду в ванную. Умываюсь холодной водой, пытаясь окончательно проснуться
Смотрю на своё отражение в зеркале — волосы растрёпаны, тушь размазалась (забыла смыть вчера), лицо помятое. Выгляжу не очень...
После душа окончательно просыпаюсь.
Одежда... что надеть? Тамерлан говорил, что-то удобное.
Копаюсь в чемодане. Я не рассчитывала на прогулки на природе, у меня тут всё деловое. Оо, вот есть шорты. Джинсовые, короткие. Ещё свободная белая футболка и белые мокасины.
Надеваю, смотрю на себя в зеркало. Шорты, может, слишком короткие? Но других удобных нет.
Ладно, пусть будет так.
Спускаюсь вниз по лестнице. С первого этажа доносятся голоса, звон посуды, запахи...
— боже, эти запахи.
Жареное. Что-то сладкое. Кофе. Свежий хлеб. Пряности. Всё смешивается в букет, от которого живот предательски урчит.
Захожу на кухню — и замираю...
Патимат стоит у плиты, колдует над огромной сковородой, на которой шипит яичница. Много яичницы. Штук на десять человек, не меньше. Она напевает что-то себе под нос, помешивает подсыпает специи.
Абдул сидит за столом с газетой в руках, медленно потягивает кофе из маленькой чашки.
Читает, не поднимая глаз, но я чувствую — он заметил моё появление.
А Тамерлан.
Господи.
Он стоит у открытой двери, которая ведёт во двор. Без футболки. В одних спортивных штанах, сидящих низко на бёдрах. Весь мокрый от пота — капли стекают по шее, по плечам, по спине, по этому невероятному торсу, на котором каждая мышца выписана так чётко, будто его лепил скульптор.
Пресс. Шесть кубиков. Нет, восемь. Чётко очерченные, разделённые бороздками, по которым стекает пот. Грудь широкая, мощная, покрытая лёгкой тёмной порослью. Плечи, руки... эти руки могут поднять машину, кажется.
Он наклоняется, берёт бутылку с водой, запрокидывает голову, пьёт. Кадык движется, когда он глотает. Вода течёт по подбородку, стекает на грудь, и я не могу оторвать взгляд.
Затем он выпрямляется, проводит рукой по лицу, стирая воду, и поворачивается.
Видит меня.
На его губах появляется усмешка — медленная, мужская, знающая.
Он заметил. Заметил, что я пялилась. Чёрт.
Доброе утро, Валерия, — говорит он, и голос хриплый, чуть задыхающийся после пробежки.
Хорошо спала?
Сглатываю, пытаясь вернуть способность говорить. Пока петух не разбудил,
— выдавливаю я, стараясь смотреть ему в глаза, а не на грудь. Не на пресс. Не на эту дорожку волос, уходящую под пояс штанов...
Патимат оборачивается, смеётся.
А, Рустам! Наш боец!
она машет лопаткой. — Всегда в пять утра горло дерёт. Каждое утро. Часы можно сверять.
— Можно его как-нибудь... заткнуть? — спрашиваю я, и сама слышу страдание в голосе.
Тамерлан усмехается, делает шаг внутрь кухни, и я чувствую исходящий от него жар, пот, этот мужской запах, от которого кружится голова.
Зарезать можно, — предлагает он невозмутимо, беря полотенце и вытирая лицо, шею,
грудь. — На обед. Хороший шашлык получится.
Я моргаю, не понимая, шутит он или говорит серьёзно.
Вы... серьёзно? А что? — он вешает полотенце на спинку стула. — Петух старый. Всё равно скоро на суп пойдёт. Может, сегодня его день.
Абдул хмыкает, не отрывая взгляда от газеты.
Не слушай его, дочка. Шутит. Этого петуха жена бережёт как зеницу ока. Говорит, голос у него хороший.
— Хороший, — бормочу я. — Замечательный. Прямо соловей.
Патимат смеётся, подходит, берёт меня за плечи, разворачивает к столу.
— Садись, садись! Завтракать будем! Ты наверное голодная! — она усаживает меня на стул, и я покорно сажусь
— Вообще-то...
Но она уже накладывает на тарелку гору яичницы. Добавляет помидоры, огурцы, зелень, отрезает огромный кусок хлеба, кладёт рядом. Наливает чай в стакан — крепкий, тёмный, ароматный.
Ешь, не стесняйся!
Тамерлан садится напротив меня, и теперь он в футболке — тёмно-серой, облегающей, всё ещё влажной кое-где. Волосы мокрые, приглажены назад. Он берёт хлеб, отрывает кусок, макает в яичницу на своей тарелке, отправляет в рот.
Жуёт, глядя на меня. Не отводит взгляда.
Я концентрируюсь на своей тарелке. Беру вилку, пробую яичницу. Вкусно. Очень вкусно — с травами, специями, чуть острая.
Сегодня поедем в сады, — говорит Тамерлан, запивая еду чаем. — Возьми что-нибудь с
длинным рукавом. Солнце сильное, обгоришь.
— У меня нет ничего с длинным рукавом, кроме блузок.
Он встаёт, выходит из кухни. Возвращается через минуту с рубашкой — лёгкой, хлопковой, в клетку.
— На. Моя, но тебе подойдёт. Рукава закатаешь.
Беру рубашку. Она пахнет им — этим дурманящим мужским запахом, стиральным порошком и чем-то ещё, чего не могу определить. Прижимаю к лицу на секунду, вдыхаю, потом спохватываюсь и быстро опускаю.
Он заметил. Усмешка стала шире.
Спасибо, — бормочу я.
Доедаем завтрак. Патимат суетится, подкладывает ещё, хотя я уже сыта. Абдул складывает газету, встаёт, кладёт руку на плечо сына.