Елена Макарова – Абсолютное зло (страница 52)
Это, как удар кнута, погнало меня вперед. Что было силы, я захлопнула за собой дверь, отрезая путь Идиру. Кажется, слышала хруст его пальцев, что в последний момент попали в тиски.
В спину летели проклятия, пока я, оступаясь и подворачивая ноги, неслась вниз по ступенькам. В голове стучала наивная навязчивая идея, что стоит оказаться на улице и я спасена.
Морозный воздух в первые секунды сковал мою грудь, не давая вздохнуть. Подошва ботинок скользила по корке льда, сковавшего асфальт. На каждом повороте я чуть ли не падла. Но я не давала себе передышек и бежала без остановки. Боялась обернуться и увидеть настигающего меня Идира. Я и так ощущала его имирт поблизости — он неотрывно следовал за мной.
Бесконечно погоня продолжаться не могла, и скоро я начала выдыхаться. И как назло, вечерний город будто вымер: и одного прохожего. Или я их просто не замечала, гонимая, точно лань охотником.
Идир нагнал меня на очередном закоулке. Сбивая ног, повалив на землю. От удара из груди вышибло весь воздух, а стертые при падении ладони горели. Несмотря на боль, я упорно отбивалась и ползла вперед.
Идир ухватился за мои лодыжки, и я изо всех сил начала брыкаться, пока не высвободила левую ногу и не ударила наугад.
— Шакр! — прижал руку к кровоточившему носу.
Неловко и тяжело, словно пробираясь через толщу сопротивляющейся воды, я поднялась. Только собиралась двинуться, как влажная ладонь легла на лицо, забивая нос запахом крови.
— Ты меня разозлила, — прошипел Идир самого уха. — Надо было быть сговорчивой, как я советовал.
Меня хватило непреодолимой слабостью: ноги подкашивались, а веки тяжелели. Перед глазами всё поплыло, затягивая в темноту.
***
Я открыла глаза, но мрак все равно не отступил: никак не могла разглядеть место, где находилась. Единственное, что ощущала явственно: холодный, шершавый пол подо мной и перезвон воды, капающей откуда-то сверху.
Раздался скрежет засовов, и со стоном распахнувшейся двери в помещение ворвался свет. Он бил прямо в лицо, и я выставила ладонь вперед, защищая глаза.
— Посмотрите, кто, наконец, проснулся? — жизнерадостный голос Идира в окружающей обстановке откровенная насмешка.
Раздался скребущий звук, потом глухой удар, от которого по полу пошла вибрация. Щурясь, я подняла голову к Идиру. Он вальяжно опустился на стул, и победно любовался моим жалким положением. Видимо, первая часть его плана исполнена: я в его полной власти.
Глава 17
Идир наклонился вперед, опираясь локтями о колени, и негромко спросил:
— Ну что, успокоилась?
Я смотрела волком. Запер меня в клетке словно дикое животное. Тело затекло, и я сменила позу: села, облокотившись о стену, и подобрала под себя ноги. Молчала.
— Объявила бойкот? — устало вздохнул, откидываясь на спинку стула. — Тем лучше — меньше шума от тебя.
Не собиралась облегчать ему задачу и радовать собственной беззаботностью.
— Хочу пить, — с вызовом произнесла я чуть охрипшим голосом.
Победно улыбнувшись, он вышел и через пару секунд вернулся. Слишком быстро, чтобы у меня появился хотя бы минимальный шанс на побег.
— На большее не надейся, — бросил мне под ноги небольшую бутылку.
Игнорируя слова и его самого, я сделала несколько глотков, почти опустошая емкость. Судя по жажде и голоду, я находилась здесь не часы, а дни. А возможно, это все иллюзия. Просто разум сходит с ума в заточении и во мраке.
— Если я нужна тебе живой, — с невольным придыханием заметила я, когда, наконец, напилась, — нелогично морить меня голодом.
Идир расхаживал передо мной, как надзиратель в тюрьме:
— Это в воспитательных целях.
Он не затягивал с воплощением своего плана в жизнь: уже предпринимал первые попытки сломать меня. Собирается выдрессировать?
— А что дальше? — невольно вырвалось у меня гневное.
— Узнаешь, когда придет время, — в полутьме его глаза будто сверкнули. — Посидишь здесь, пока я не разберусь со всеми делами.
— А потом? — растеряла я все самообладание, и смотрела взглядом полным ненависти.
— Я же говорил: мы отправимся домой, — и направился к выходу.
Он упоминал об этом раньше, только я не восприняла всерьез. Не сильно вслушиваешься в речи сумасшедшего, когда пытаешься спасти себе жизнь. Поразмыслив, поняла, что Идир недостаточно хорошо освоился в нашем мире, поэтому предпочел вести сражение на своей территории. Спрятать меня в знакомых местах, где ему известен каждый уголок. Там он сможет скрывать меня долгое время. И я не до конца понимала с какой целью.
— Зачем я тебе? — бросила ему в спину. — Я приманка? Для того, чтобы убить Дана?
Идир обернулся, свет из коридора упал ему на лицо, открывая мне все удивление, охватившее его.
— Ты, правда, не понимаешь? Смерть для Дана как дар и избавление. Он мечтает о ней, но не может себе позволить. — Идир прошел вдоль стены, все больше погружаясь в темноту комнаты. — Месть, свобода своего народа — это всё сидит в его голове, — он коснулся указательным пальцем виска. — Отец с детства вдалбливал ему в голову понятия о чести, морали, ответственности и долге. — Рука плавно опустилась вниз и ладонь легла на грудь: — А в сердце у него совсем иное. — Он подошел, взирая на меня сверху. — Я долго искал его уязвимое место. Казалось бы, его святыня и оплот — семья. Но вот ирония: ради них он пожертвовал своей свободой, а теперь они чужие люди, которых разделяет непреодолимая пропасть.
Я продрогла от пребывания в промозглом подвале, но от последних слов холод пробрался и в душу. По крупицам я восстанавливала прошлое Дана, но никак не могла увязать кусочки воедино.
— Что значит пожертвовал свободой?
Идир чуть сощурил глаза, будто не верил, что мне неизвестны столь важные подробности.
— Ты знаешь, что случилось с его отцом? — задал вопрос, явно проверяя меня.
— Он умер.
— Его убили, — поправил Идир. — Акран Хорт.
Я сделал вид, что понимаю, о ком идет речь, чтобы не прерывать рассказ Идра. Хотела наконец узнать правду.
— Когда Дан вернулся в Ривал, о его семьи остались лишь мать и сестра. Он попытался вывести их из погибающего в огне города, но ему помешали. Семью Эттр схватили и разделили. Дан удерживали в полуразрушенной резиденции Эттр, а женщин выволокли на площадь. На показательную казнь. На потеху солдатам. Сам же Хорт затеял с Даном жестокую игру, назвав ее сделкой. Подвел к окну и, указав на женщину и совсем еще ребенка, стоящих на коленях перед вооруженными солдатами, готовыми в любой момент исполнить его кровавый приказ, предложил обменять полное повиновение и служение Дана на жизни его матери и сестры.
Я сжимала в руках бутылку, онемевшими пальцами сминая тонкий пластик: представляла, что испытывал Дан в тот момент. Идир мог бы и не продолжать: я знала, какой выбор сделал Дан. Вернее, его не было. Дан не мог поступить иначе.
Идир заметил мою нервозность и как издевательски просил:
— Знаешь, какая судьба ждет плененных женщин в стране захватчика?
Не знала, и не хотела знать. Ничего хорошего их не ждало.
— Несмотря на то, что в них текла кровь Рих, в целом они были бесполезны: власть передается по мужской линии, и даже их сыновья не смогли бы претендовать на трон. Они годились разве что для развлечений. А вот Дан не только ценный трофей, но и законный наследник Ривала. Слишком рискованно оставлять его на свободе. Хорт должен был убить его, но оставил себе в качестве забавной зверушки на цепи. Дан благороден и самоотверженно, поэтому поступил так, как годами вдалбливал ему отец: спас свою семью. Но никто не узнал о сделке, и для всех Дан стал трусом, что сбежал и бросил их погибать.
Дан считал меня храброй, но я не выдержала: по щекам побежали обжигающие слезы.
Идир присел, равняясь со мной, и продолжил разить каждой выверенной фразой:
— Теперь он совсем один, — вкрадчиво шептал, — у него осталась только ты. — Взял прядь моих волос и пропустил между пальцев: — Ты всегда была дорога ему, — поднял взгляд, ломая меня окончательно: — и остаешься.
Глотая слезы, я безвольно наблюдала за тем, как дверь медленно растворяясь за Идиром, вновь погружая меня в кромешную тьму. Теперь она меня не страшила: скрыла ото всех, как я, свернувшись, калачиком на грязном жестком полу рыдала, не сдерживая ни слез, ни эмоций.
Прошел ли час, день, год ‒ не имело значения. Во мраке нет таких понятий. Я опиралась только на чувства и ощущения. И они не из приятных. Голод и дискомфорт — последнее, о чем думаешь. Страшнее всего неопределенность. И мысли, что одержимо роятся в голове: я вспоминала образы близких; слова, что сказала им в последний раз (и те, что так и не решилась). И совсем незначительные мелочи: свежесть морозного воздуха в первый зимний день, сладость спелого яблока жарким августовским вечером или ощущение клавиш под пальцами во время выступления. Все это помогало цепляться за реальность и не сойти с ума.
***