Елена Ляпина – Радогощь (страница 30)

— Хорошо, — только и отвечаю я.

Так до конца и не могу поверить, что она сама сходила до реки и наловила рыбы. Хотя… если у них тут нет магазинов, а обоз приходит раз в полгода, то, наверное, так и выживают люди.

Обедаем и потом я помогаю ей прибираться в доме.

— Серафима Трофимовна, а скоро обоз придет? — спрашиваю её, когда мы хлопаем половики во дворе.

— Какой обоз? — не понимает она. — Ах, обоз… нет, не скоро ещё. Потерпи ещё немного.

Что-то не нравится мне её вот это замешательство. Возвращаемся домой, продолжаем уборку, и я всё думаю, как бы мне написать письмо домой, но тайно от неё. Хочу скрыть этот момент. Но сегодня не получается, она постоянно около меня, загружает меня всё новой и новой работой. А отказаться неудобно. От усталости я засыпаю быстро, сквозь сон слышу будто кто-то гоняет по дороге на снегоходах, но не в силах подняться и выглянуть в окно. С утра пораньше Серафима Трофимовна снова выгоняет меня на почту.

Так день за днем проходят мои трудовые будни. Таскаю эту тяжеленую сумку, разношу почту. Какие оказывается жители этого поселка любители писать письма, строчат и строчат каждый день. И ещё я обратила внимание, что одни и те же журналы я доставляю от адресата к адресату. Они словно пересылают их друг другу. Свое письмо я всё же написала и незаметно сунула в ящик для отправки. Авось всё же дойдет до родителей?

За пару дней я запоминаю все улицы и переулки в этом поселке, могу с закрытыми глазами письма в почтовые ящики засовывать. Улиц всего три и все короткие в несколько домов и два переулка — Глухой, где находится почта, и Последний, который самый последний, то есть крайний к лесу, и в нем всего-то два дома. Один совсем развалившийся, туда я даже почту не ношу, а второй странный, собран из цельных бревен без отверстий, стоит впритык к лесу, что даже длинные ветви старой высокой сосны скрывают его крышу. Как там вообще люди живут без окон и дверей?

Улицы тоже странные. Лесная, где дом Серафимы Трофимовны, Корнея Иваныча и сестры его Варвары, и этой противной Русланы ещё ничего, более-менее нормальная, если так можно сказать про улицу с заброшенными с виду домами. Болотная, на которой живет Акулина Моревна, похожа действительно на болото, даже через сугробы угадывается, что там топь, кое-где темнеет желтоватый лед. А вот Нечистая улица так вовсе чудная. Даже солнце туда не заглядывает, всегда там тень в любой день. По остальным улицам прохожусь — солнце в спину греет, а как на Нечистую выворачиваю, так озноб по коже. Сумрачно, холодно и даже страшновато как-то. Дома черные, скукоженные, будто там ветра со всех сторон на них задувают и сдвигают их по бревнышку, закручивая в спираль. И люди — не люди там, а тени какие-то.

Со временем я всё же замечаю, что не пустуют дома. Из ящиков исправно забирают почту, порой на снегу вижу чьи-то следы, иногда в окнах мелькает тень — лица не разглядеть, только черный контур появляется и через мгновение исчезает, снова пустое пыльное окно. И с каждым днем все эти следы присутствия людей становятся всё четче и четче.

Подхожу к некоторым воротам и уже слышу, как кто-то спускается с крылечка. Пытаюсь заговорить через высокий глухой забор, но мне не отвечают. Кладу письма в ящик и ухожу. Как-то раз услышав позади себя лязг тяжелого засова, я резко оборачиваюсь и вижу чья-ту руку, высовывающуюся из-за калитки, длинные белые пальцы вытаскивают конверты из ящика и мгновенно исчезают.

Вскоре на крылечке одного из домов я стала замечать тень, сначала бесформенное темное пятно, которое с каждым днем всё больше и больше приобретало форму человека в длинной мантии. И вот оно уже стоит на крылечке, отвернувшись от меня, не то призрак, не то какое-то иное существо, не оборачивается, не шелохнется. Тороплюсь, опускаю письмо в ящик и скорее бегу от этого дома.

Сколько времени я уже таскаю эту тяжелую сумку? Пытаюсь подсчитать, но не могу, всё путается в голове. То мне кажется, что дней пять уже прошло, то думается, что целую вечность уже брожу я по этим заснеженным улицам.

Конечно, я пыталась поискать сама какой-нибудь выход из этого поселка, но тщетно. Обошла кругом — никакой дороги нет, даже след от ночных снегоходов нелюдей исчезает на границе поселка, словно доезжая до леса, они вдруг взмывали в небо или испарялись. Как улица заканчивается, так и колея обрывается, дальше сугробы, ещё выше, чем на улицах. Если я рискну и пойду сама через лес, то утону в снегу, заплутаю или меня съедят волки. А они тут есть, иногда я слышу их по ночам, и, кажется, даже вижу, когда после полуночи мне не спится и я отгибаю край шторы, чтобы выглянуть на улицу, и там сверкают во мраке ночи чьи-то глаза. Бррр… аж до мурашек.

Ещё с комбинатом этим непонятно, вроде же заброшен, я своими глазами видела разрушенные цеха, но частенько слышен оттуда грохот сыплющихся камней, равномерный стук молотилок, а иногда и черная пыль поднимается вверх с той стороны. Я даже хотела до него добраться, но не смогла, увязла по пояс в снегу и пришлось уйти ни с чем.

Возвращаюсь всегда к обеду, а у Серафимы Трофимовны каждый раз новое блюдо, да всё вкуснее прежнего. То жаркое из кролика (которого, по её словам, она сама в лесу изловила), то тушенный рябчик (которого, она сама подстрелила), то суп с фрикадельками из кабанчика (которого, конечно же, Серафима Трофимовна сама голыми руками добыла). Ну, это уже шутка про кабанчика, не знаю откуда он у неё взялся.

Всё спрашиваю у неё, когда же обоз придет, но ответ только один — скоро, жди, как зима наступит. Но зима уже наступила, а обоза всё нет и нет.

Глава 13. Одноглазый

Однажды просыпаюсь, выглядываю в окно и ничего не вижу — всё бело и темно, будто кто-то с той стороны заколотил наши окна фанерой.

— Уф, замело по самую крышу, — говорит Серафима Трофимовна, входя в комнату со свечкой в руке.

— И как теперь? — судорожно сглатываю я.

— Будем ждать, когда снег растает, — отвечает мне Серафима Трофимовна.

И спокойно так говорит, будто это у них обычное такое дело, когда сугробы выше дома.

— Да не бойся ты, всё равно время такое, что выходить нельзя, — загадочно произносит она, хитро прищуривая глаз.

— Какое — такое?

— Про это тебе знать не положено, — говорит она и щелкает меня по носу. — можешь ещё поспать, пока есть такая возможность. Я-то вот с радостью прилягу, — добавляет она.

— А мы не задохнемся под снегом? — со страхом произношу я.

— Нет, конечно, — смеется она и тушит свечу.

Следую её совету, забираюсь обратно под одеяло, радуюсь выпавшей возможности не топать сегодня по заснеженным улицам, таская тяжелую сумку, а вместо этого понежиться в постельке сколько мне вздумается. Кладу голову на подушку и сразу же засыпаю.

Просыпаюсь как-то вдруг, будто от толчка. Распахиваю глаза — светло в комнате, значит, сошел снег. Лежу, смотрю по сторонам, лень вставать, хорошо в тепле. И вдруг за окном как раздастся: «бух, бух», что даже стекла в створках зазвенели. То ли землетрясение началось, то ли опять что-то происходит на этом чертовом комбинате, который вроде заброшенный.

Мигом выскакиваю из-под теплого одеяла, отдергиваю занавеску, снег немного оттаял, уже появилась щелочка, через которую можно выглянуть на улицу. Там ходит кто-то огромный и лохматый. Гигантский белый медведь!

— Не бойся, — раздается голос Серафимы Трофимовны, да так неожиданно, что я подскакиваю, — это дух зимы пришел проведать нас.

Медведь топчется огромными лапами, принюхивается к морозному воздуху, проходит мимо нашего дома, от его шагов аж тарелки на столе подпрыгивают, и пропадает в завесе холодного тумана.

— Поспи ещё, — говорит мне Серафима Трофимовна.

Толкает меня обратно на диван, бережно накрывает одеялом, кладет свою ладонь мне на макушку, начинает припевать, убаюкивать. Глаза слипаются под её чарующим голосом, и я снова засыпаю. Снится мне пустота и я в ней всё блуждаю и блуждаю в поисках выхода, но никак не нахожу. Словно заранее знаю, что не выбраться мне отсюда.

— Дарина, вставай, уж солнышко высоко поднялось! — слышу, как будто издалека голос Серафимы Трофимовны.

Иду на голос и вроде бы выхожу из тумана на свет, открываю глаза.

Я всё ещё здесь, на диване у Серафимы Трофимовны.

Зеваю, потягиваюсь, пытаюсь приподняться. Вроде немного поспала, а ощущение, что несколько месяцев пролежала без движения. Разгибаю одеревеневшие конечности. Серафима Трофимовна раздергивает шторы, яркий солнечный свет врывается в комнату. Прищуриваюсь, выглядываю на улицу — снег почти весь растаял, так ещё остался кое-где в тени покосившихся заборов и в ложбинках, лежит с грязными боками, а повсюду уже чернеет мокрая земля да поблескивают на солнце огромные лужи.

— Хватит бока пролеживать, пора уже почту разносить, — ворчит Серафима Трофимовна и лезет снова в тот большой шкаф.

И выдает мне теперь вместо полушубка — куртку, а вместо валенок, не по размеру большие резиновые сапоги. Вздыхаю, завтракаю и снова отправляюсь на почту. Беру у Пелагеюшки большую тяжелую сумку с письмами и снова отправляюсь по адресам.

Хожу по дворам, мешу грязь, кое-где даже чуть ли не засосало мой сапог в большой луже, раскладываю письма по почтовым ящикам и внимательно присматриваюсь ко всему в поселке.