Елена Ляпина – Радогощь (страница 32)

Захожу в дом, запираю дверь на засов и только тогда перевожу дух. Серафима Трофимовна выходит мне навстречу, видит, как с меня потоками стекает грязь и качает головой.

— Ты как у Лихая в гостях побывала, — смеется она.

— Так я от него и есть, — ворчу я, скидывая сапоги.

— Ох, батюшки, — всплескивает руками Серафима Трофимовна. — Как тебя же угораздило к нему попасть?

— Там у него на цепи Кирилл, это ещё один парень, который с нами был. Я не знаю, как он к нему попал, хотела помочь…

— Не береди лихо, пока оно тихо, — вновь качает головой Серафима Трофимовна, — как бы нам беду отвести. Это же Лихай, теперь он не отступиться, ну ничего, я его умаслю. И сумку на почту за одним отнесу. Все письма разнесла?

— Угу, — киваю я.

— Отмой сумку, пока я масло перелью, — велит Серафима Трофимовна и отправляется на кухню. Слышу чем-то бренчит.

Подхожу к раковине, распахиваю сумку и вдруг вижу одно-единственное письмо, которое я не успела донести и про которое совсем забыла. Забираю его из сумки и прячу в карман худи. Мою сумку от грязи.

— Ну, всё я готова, — говорит Серафима Трофимовна, выходя в коридор с горшочком полного масла. — Я постараюсь быстро вертаться, а ты пока дома посиди, запрись хорошенько и не суй носа даже во двор. И шторы задерни. Авось, пронесет.

Она одевается и выходит на улицу. От её предупреждения у меня прямо мороз по коже, после её ухода закрываюсь на все три замка. Застирываю куртку и бросаю её сушиться на веревку, поближе к печке. Мою сапоги, затем руки и прохожу в комнату. Задергиваю шторки, как велено. Сажусь на диван, вытаскиваю из кармана то письмо и пока Серафимы Трофимовны нет, решаюсь на маленькое преступление — аккуратно вскрываю конверт, уж очень мне интересно узнать, о чем же они там каждый день переписываются, эти люди, которых я никак не могу увидеть, даже встретить просто на улице, хотя хожу по поселку вдоль и поперек каждый день.

Разворачиваю письмо, бумага обычная, тетрадный лист в клетку, написано немного небрежно, маркой пастой, но прочитать можно, читаю:

«Дорогая моя, Марфушенька, спешу сообщить тебе, что помидоры по твоему рецепту удались на славу. Спасибо, что подсказала, не пропал урожай. Как у вас там дела? Как нынче зима? Морозная? Много снегу было? А у нас нападало, что и дверь не могли открыть, так и сидели в доме, пока весь снег не растаял…»

Хмыкаю, что за ерунда? Живут в одном поселке и одна спрашивает другую, какая зима была? Так зима то год назад была, сейчас осень, скоро новая зима наступит. Или это уже старческий маразм у бабушки, что она приняла один день снегопада за целую зиму? Читаю дальше.

«…Марфушенька, а к нам новая почтальонша стала ходить, опять нездешняя, молодая, письма исправно приносит, только надолго ли она у нас? Беспокойная она какая-то, только бы не сгинула как предыдущие…»

Сначала я смеюсь, читая, где меня упоминают, как новую почтальоншу, будто я не хожу к этой же самой Марфушеньке и не приношу ей письма. И почему они все так ласково к друг другу обращаются? Кикимушка, Пелагеюшка, Фимушка… Дохожу до строчки, где высказывается опасение, что я тоже могу сгинуть, как предыдущие, у меня мурашки пробегают по спине. То есть получается, до меня в этом поселке уже несколько девушек перебывало, и все почтальонками тут работали, и все сгинули? Опасная какая-та работа. Судорожно сглатываю и дальше читаю:

«…А нелюди нынче расшалилась: гоняют по ночам, свистят, только и слышен скрежет от их литовок — невозможно уснуть. Ну ничего, скоро они отправятся на Калинов мост, на реку Смородину охранять вход в большой мир и снова тишина наступит.

Ну за сим, Марфушенька, я с тобой прощаюсь до следующего письма.

Целую, твоя Ефросиния».

В большой мир? Это, случаем, не в мой нормальный? Снова судорожно сглатываю. Как мне отыскать этот Калинов мост, может быть, я тогда смогу вернуться домой?

Ещё раз перечитываю письмо, чтобы всё хорошенько запомнить, убираю его в конверт иду на кухню, там на печке в котелке что-то варится у Серафимы Трофимовны. Прихваткой отодвигаю крышку и грею над паром клеевой слой, потом аккуратно запечатываю конверт. Прячу его в карман худи.

Возвращаюсь обратно в комнату, сажусь на диван, жду Серафиму Трофимовну. Но её всё нет и нет, нет и нет. Обещалась же скоро вернуться. Может быть, что-то случилось? Вспоминаю этого одноглазого Лихая и мороз по коже.

Чтобы отвлечься начинаю размышлять обо всем. Опять пытаюсь вспомнить сколько дней я уже тут, но не могу точно подсчитать, всё путается в голове. Вроде бы немного, а какой день недели непонятно, мне кажется, что я таскаю эти письма уже целую вечность.

От голода в животе уже крутит, а из котелочка так аппетитно тянет, что слюнки текут. Иду снова на кухню. Из-под крышки валит густой пар и брызжет кипятком. Снимаю его с горячей плиты, как бы не пригорело. Заглядываю, а там картошечка с луком. Не удерживаюсь и не дожидаясь Серафимы Трофимовны накладываю себе полную тарелку, сажусь за стол и мигом уплетаю всё. Затем мою посуду, прибираюсь на кухне, а Серафимы Трофимовны всё нет.

Подхожу к окну, немного отгибаю шторку и выглядываю наружу. Пустынно на улице, впрочем, как и всегда. Возвращаю шторку на место, сажусь на диван, жду. Мерно тикают часы на этажерке и больше ничего не нарушает тишину. Незаметно засыпаю.

Просыпаюсь от того, что мне кажется, будто что-то бросили в окно, легкий такой звон стекла. Вздрагиваю, сердце начинает учащенно биться. В комнате уже сгустились сумерки и темно по углам, а Серафимы Трофимовны всё так и нет.

Вдруг слышу скрип калитки во дворе и чьи-то тяжелые шаги ступают на наше крыльцо. И в этот момент внезапно срывается со стены картина с изображением бабы Яги и падает на пол, декоративная рамка раскалывается и сам холст рвется. Подскакиваю на диване, чувствую, что это дурной знак, что это не Серафима Трофимовна вернулась.

До меня доносится звон цепи и раздается громкий стук в дверь, от которого подпрыгивают тарелки на столе и исчерчиваются тонкими линиями трещин. Вся сжимаюсь, обнимаю себя, прячу лицо в коленях и дрожу. Страшно…

— Дарина, открывай, — долбится в дверь Лихай, — я знаю, что ты здесь.

От его стука раскалываются вдребезги фарфоровые слоники на этажерке, а в старинных часах вдруг бешено крутятся стрелки в обратную сторону, выскакивает пружина и будильник начинает громко трезвонить. Зажмуриваюсь и затыкаю уши. Что-то хлопает на пол, поднимаю глаза — книжки сами собой выпадают из шкафа, переплеты отлетают, а страницы рвутся в клочья.

— Открой, не то худо будет, — угрожает Лихай, продолжая ломиться в дверь.

И мне мерещится, что уже дом ходит ходуном под его напором, вот-вот разлетится по бревнышку. Что-то трещит снаружи, как будто трактором сносят все постройки у Серафимы Трофимовны.

— Алексий! Что это ты разошелся? — слышу грозный окрик.

— Да я это ничего, Корней Иваныч, просто вот в гости зашел, — хмыкает Лихай. — Проведать бабку Ягодину.

— А зачем все постройки разнес? — кричит Корней Иваныч. — Не ты строил, не тебе и ломать!

— Сейчас мигом исправлю, — отвечает Лихай.

Слышится скрежет, затем раздается оглушительный грохот.

— Ах ты, чудо шестипалое! — теперь я узнаю голос Серафимы Трофимовны. — Да чтобы гореть тебе в аду! Всё, всё поломал, перепоганил, недоумок чертовый!

Немного отодвигаю занавеску у окна, выходящего во двор и выглядываю в щелочку. Двор Серафимы Трофимовны и не узнать, словно торнадо пролетело, все сарайки и конюшни по досочкам раскидало. Лихай громко смеется, выбегает за калитку, волоча за собой цепь и забор с треском валится на землю.

— Ух, юродливый, чтобы тебя наконец черти забрали, — грозит ему вслед Серафима Трофимовна.

А Лихай только хохочет, скачет по дороге, размахивая длинной цепью. И после каждого взмаха у соседних дворов что-то да ломается: то крыша у сарая съезжает, то штакетник из забора вылетает, а у кого и ворота падают. Вскоре Лихай исчезает за поворотом.

Перевожу дух, отпираю все замки, выхожу на крылечко.

— Дарина, всё с тобой в порядке? — взволнованно спрашивает Серафима Трофимовна, быстро поднимаясь по ступенькам.

— Угу, — киваю я. — Там и дома много вещей поломалось, — признаюсь я.

— Ну, не беда, — отмахивается Серафима Трофимовна, — главное, что ты цела.

Мы идем в дом, Серафима Трофимовна видит разгром и всплескивает руками, хватается за голову и снова выкрикивает проклятия в адрес Лихая.

— Успокойся, Ягодина, не в безделушках счастье, — доносится громкий бас Корнея Иваныча. — А Алексия я приструню, не придет он больше к тебе, не бойся, и девчонку твою не тронет, если сама она опять к нему не полезет.

— Корней Иваныч, — оборачиваюсь я к нему, — я же не просто из любопытства к нему зашла. У него на цепи друг мой, Кирилл, он с нами был, а потом потерялся. Как бы его обратно вернуть?

— А никак, — откликается Корней Иваныч, — кто на цепь Лихаю попался, тот обратно уже не вертается.

— Но Лихай же вас слушается, может, вы могли бы как-нибудь помочь Кириллу, — прошу я.

— Кроме него самого, никто ему помочь уже не сможет, коли он сам не захочет, — вздыхает Корней Иваныч. — Если я силой его уведу, он сам обратно вертается по первому же зову Лихая.

— А что ему нужно сделать, чтобы спастись?

— Стремиться к свету, перестать вокруг видеть одну лишь тьму, теперь только он сам за себя в ответе, — объясняет Корней Иваныч. — Он поддался страху и совершил преступление.