Елена Ляпина – Радогощь (страница 22)

Дверь приоткрывается шире и на крыльцо выходит пожилая женщина, в наброшенной на плечи шали. Подслеповато щурится, оглядывая нас.

— Двое вас? — уточняет она.

— Угу, — кивает Игорь.

— Ну, заходите, что с вами делать, — наконец сдается она, — только побыстрее давайте.

Машет мне рукой, испуганно озираясь по сторонам. Я мигом взлетаю на крылечко и вхожу в дом за Игорем. Она юркает следом и захлопывает дверь, в темноте слышно, как она задвигает засовы, не меньше трех. Оказавшись в доме за запертыми дверьми, я облегченно выдыхаю.

— Разувайтесь тута и в горницу проходите, — распоряжается она.

— А почему у вас темно, электричества нет? — спрашивает Игорь.

— Опять на подстанции что-то стряслось, — отзывается она, — да вечно у нас так.

Слышно, как она чиркает спичкой и вот маленький огонек уже садится на свечку. Сбрасываем обувь и через узкий коридорчик попадаем в большую комнату. Окна занавешены длинными плотными темными шторами. Тут уютно: большой круглый стол посередине, диван у окна, напротив сервант с книгами и разными безделушками, этажерка, на которой стоят старинные часы и отряд маленьких фарфоровых слоников. На стене висит большая картина в орнаментной деревянной рамке, но не настоящая, репродукция. Больше похоже на иллюстрацию к детской книге. На полотне изображена баба Яга на ступе, в одной руке она держит что-то на подобии длинного копья, но это не копьё, а толстая палка с шишковатым наконечником, в другой у неё зажата березовая палка. Задерживаюсь подле картины, рассматриваю мельчайшие детали, больше привлекают мухоморы. Замечаю внизу подпись художника: «Билибин». Знакомая фамилия.

— Голодные поди? — спрашивает хозяйка, ставя на стол свечу в почерневшем серебряном подсвечнике в форме черепа. — Нагулялись поди по лесу так, что животы к спинам прилипли?

— Угу, — кивает Игорь и садится за стол.

— Голодные, — соглашаюсь я.

— Сейчас я мигом вас картошечкой накормлю, — улыбается она. — Картошка у меня — объедение.

— Спасибо вам, как вас зовут? — спрашиваю я.

— Серафима Трофимовна я, Ягодина, — отзывается она и на маленькой кухоньке, прямо за печкой от этой комнаты, загорается ещё свечка. — А вас как?

— Дарина и Игорь, — отвечаю я. — Серафима Трофимовна, может вам помочь?

— Ничего не надо, Дарина. Садись отдыхай, ноги поди ломит от беготни по лесу-то? — усмехается она. — И как вас только угораздило заблудится-то?

— Так уж вышло, — тихо отвечаю я. Мне не хочется сейчас рассказывать всю эту историю с когалами.

Она ставит сковородку на печку, откидывает крышку и сразу начинает помешивать. Божественный запах жаренной картошки разносится по дому. Питаясь в последнее время одним стряпным, а сегодня и вовсе черствыми пирожками, у меня непроизвольно текут слюнки.

— Я мигом разогрею, — говорит она. — А пока можете умыться, у меня в коридорчике и вода припасена, и полотенце чистое. Возьмите свечку.

Игорь берет за подсвечник, и мы отправляемся в указанный закуток. Тут крашенная железная раковина и медный кран с вентилем каких-то древних времен. Вода течет из бака, поэтому открываем немного, тоненькой струей, а то, наверное, тяжело бабушке воду таскать. Умываемся и идем обратно, а у неё всё уже на столе собрано. Посередине на железной подставке большая чугунная сковородка золотистой картошки, по бокам на тарелочках уже выложены замаринованные грибочки в сметане, соленные огурчики с помидорами и квашенная капуста.

— Садитесь, ешьте, не стесняйтесь, — приглашает она к столу.

Садимся, угощаемся, до чего же всё вкусно. Никогда не думала, что такая простая еда может быть настолько вкусной. Может быть виной тому, что мы полуголодные носились два дня по лесу, или у Серафимы Трофимовны всё своё деревенское, или всё вместе.

— А что у вас поселок заброшенный? Как вы тут живете? — спрашивает Игорь.

— Да почему заброшенный? — отмахивается Серафима Трофимовна, — нормально живем. Не так много нас, правда, теперяча, многие уехали, а старики остались. Ничего, справляемся. Вы как к нам вышли?

— По узкоколейке, — отвечает Игорь. — Прямо по ней и дошли.

— Ух ты, — вдруг всплескивает руками Серафима Трофимовна, — и не сшибло вас? Там вагонетки только так гоняют, того и гляди — снесут и ойкнуть не успеешь.

От её слов я вздрагиваю и с трудом проглотив, спрашиваю:

— Так там нет рельс, как они гоняют?

— Та таким и не нужно, — качает она головой. — В следующий раз тама не ходите — сшибут и фамилию не спросят.

Удивленно переглядываюсь с Игорем.

— А что у вас за производство было? — спрашивает он.

— Та горно-обогатительный комбинат, — отмахивается она. — Почему было? И сейчас есть. Столько шума от него: бренчат, стучат, дробят целыми днями, перемалывают руду, аж голова кругом идет. Меня звали диспетчером, да куда мне, я уж стара.

— Эээ… — только и произношу я.

Ведь мы проходили мимо него — всё быльем поросло. Смотрю на Игоря, он слегка машет мне рукой, мол, ну мало ли от старости у бабушки крыша едет, всё может быть живет тем временем, когда всё работало.

После ужина Серафима Трофимовна укладывает нас спать в этой же комнате.

— Тебе на диване постелю, — говорит мне она и поворачивается к Игорю, — а тебе, уж не серчай, на раскладушке у печки. Нук, помоги.

— Мне нормально, спасибо, — пожимает плечами Игорь, раздвигая ножки у старой раскладушки.

Укладываемся спать, Серафима Трофимовна желает нам спокойной ночи и забирает с собой свечу, уходит в соседнюю комнату, плотно прикрывая за собой дверь.

Диван старый, продавленный, спиной ощущаю все пружины, но это всё же лучше, чем на улице ночевать или в том лесном домике в соломенной постели. Закутываюсь в одеяло, от постельного белья немного пахнет затхлостью. Закрываю глаза и стараюсь как можно быстрее уснуть, но сон опять не идет, хоть и устала, ноги гудят от ходьбы. Игорь засыпает быстро, слышу его равномерное дыхание, а я снова никак.

Вдруг раздается вой, тот же волчий или собачий, мурашки бегут по спине. А если это волки унюхали нас и по нашим следам вышли в деревню и сейчас идут по улице? Там же остался маленький козленок, его же сожрут. Мне становится страшно за бедное животное.

Слышу за окном какой-то шорох и мне ужасно хочется выглянуть и посмотреть, что там такое, но боязно. Лежу и вслушиваюсь в звуки. Всё мне кажется, что там кто-то бродит, переступая тяжелыми лапами. А ещё странный визгливый скрежет, будто косят траву, но кому понадобилось это делать ночью? Смотрю на занавешенное окно, но шторы очень плотные, не пропускают свет.

Диван стоит изголовьем к окну, закутываюсь в одеяло и сажусь на подушки. Осторожно отодвигаю шторку и ощущаю на темной улице слабое движение, какие-то люди в длинных до пола плащах с надвинутыми на лоб капюшонами косят траву. Почему ночью? Светит полная луна, но она то и дело пропадает в куче рванных облаков, вот луна снова выныривает, и я отчетливо вижу белые тонкие пальцы сжимающие длинные косовища. Пальцы, лишенные плоти, белые тонкие кости… Я вскрикиваю, и мне кажется, что один из них, тот что стоял ближе всех к дому, стал медленно поворачиваться к окну, словно услышав мой крик. Мне бы задернуть штору и отпрянуть, но я как пригвожденная остаюсь на месте и смотрю на него, хотя уже заранее знаю, что под капюшоном не будет привычного лица, что там скорее всего череп.

Вдруг кто-то выдергивает из моей руки шторку и плотно задергивает её. От неожиданности снова вскрикиваю и отскакиваю от окна.

— Негоже туда смотреть, — ворчливо произносит в темноте Серафима Трофимовна.

— Что там такое? Кто эти люди? — дрожа от страха шепчу я.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — усмехается она и я вижу, как у неё сверкают в темноте глаза, словно у кошки. — Это нелюди. Ложись давай да скорее засыпай.

После того, что я увидела за окном уж точно не усну, но всё же ложусь на подушку. Чувствую её сухую морщинистую руку на своем лбу, она прикрывает мне глаза, и я непроизвольно вздрагиваю, хочу оттолкнуть её…

— Спииии… — повелительным тоном произносит она и я тут же проваливаюсь в сон.

Сон дерганный, рванный, сначала я вижу себя в лесу, бреду одна, постоянно проваливаясь в мягкий дерн. Вокруг полно всякой живности, все с любопытством смотрят на меня, не боятся. То пара оленят выглядывают из-за пушистой еловой ветки; то зайчата перебегают дорогу, юркая прямо мне под ноги; то огромный матерый волк разлегся под кустом и даже не шевелится, провожает меня тоскливым взглядом. Надо мной кружат вороны и вдруг огромная сова, пролетая мимо, задевает меня крылом. От неожиданности я оступаюсь и проваливаюсь в болото. Пытаюсь выбраться, но меня всасывает ещё сильнее.

— Ну зачем ты убежала? Я за тебя свою кровь отдал…

Поворачиваюсь на голос и вижу того красавчика-когала. Он стоит на твердой земле и смотрит, как меня втягивает болотная жижа.

— Пожалуйста, помоги, — умоляюще произношу я.

— А ты будешь моей женой? — спрашивает он.

— Я даже имени твоего не знаю, — протестую я.

— Меня зовут Елисей, — отвечает он.

Закусываю губу, боясь что-либо ещё сказать, и закрываю глаза. И внезапно оказываюсь на той самой насыпи. Рельс и шпал всё также нет, вытащены, вместо них остались только вмятины. Вдруг слышу громкий скрежет, в страхе оглядываюсь — из-за поворота на полной скорости прямо на меня несется тяжелая вагонетка с кем-то внутри. Железные колеса врезаются в колеи, с противным скрипом перемалывая мелкие камешки, которые густым веером взлетают позади вагонетки. Нелюди в надвинутых черных капюшонах смеются, улюлюкают, но лиц не разглядеть, словно их там и нет, пустота. Полы рваных плащей развеваются на ветру. Нелюди сжимают в своих руках в тонких белых пальцах (опять без плоти, только кости) толстые косовища литовок, настолько длинные, что кажется, что они метра три, не меньше. Острые изогнутые лезвия сверкают в ночи, отражая лунный свет.