Елена Львова – Мой случайный Босс-Мороз (страница 8)

— Нелепо, — повторяет она, и в этом повторе есть что-то упрямое, почти обидное, — а как должно звучать правдоподобно, по-вашему, Артем Лагутин, чтобы вы одобрили.

— Правдоподобно звучит то, что можно проверить, — отвечаю я, и в этот момент замечаю, что она кусает внутреннюю сторону щеки, как делают люди, которые изо всех сил держатся, чтобы не начать оправдываться слишком горячо, потому что горячо оправдывается только виноватый, и она это, похоже, тоже знает.

— Я не понимаю, зачем мне это делать, — говорит она, уже тише, — если бы я хотела саботировать, я бы… я бы хоть выбрала что-то эффектнее, чем бумажка.

— Эффектнее, — повторяю я, и сам слышу, как это слово цепляется за мое раздражение, превращая его в сухую насмешку, — вы считаете, что вы сейчас в положении выбирать эффектность.

Она смотрит на меня, как смотрят на человека, который слишком уверен, что все объясняется логикой.

— Хорошо, — говорит она после паузы, и эта пауза не театральная, а такая, когда человек внутри ищет последнюю опору, — хорошо, хотите факт, который можно проверить, хотите что-то, что не про накладные, а про… про утро.

Я поднимаю бровь, и это движение выходит само собой, потому что утро не имеет отношения ни к документам, ни к нашему разговору.

— Утром, — говорит она, и в голосе появляется неожиданная злость, не на меня даже, а на ситуацию, которая ее выставляет дурой, — утром на кухне у меня в тарелке была сосиска, я отвернулась налить чай, а потом сосиски не стало, зато появились вы…

Я моргаю, потому что мозг не сразу находит ячейку, куда положить эту информацию, и в этот момент мне вдруг отчетливо становится понятно, насколько абсурдна наша ситуация, хотя абсурдность не смешит, а раздражает.

— Вы сейчас серьезно, — спрашиваю я, и сам слышу, что это звучит, будто я проверяю ее на вменяемость.

Она поднимает подбородок, словно я ее уже достал.

— Анна, не сводите меня с ума! — раздражение начинает брать верх над самообладанием.

— Артем, если бы я хотела вас свести с ума, я бы делала это куда элегантнее, - произносит она с тем самым спокойствием, от которого у меня иногда сводит челюсть.

— Вы троллите меня? Это месть за смету? — вырывается у меня, и я понимаю, что это прозвучало слишком живо, слишком по-человечески, и от этого мне становится неловко.

Она пожимает плечами, будто мы обсуждаем не пропавшие документы, а странный вкус чая в этом доме.

— А может, это вселенная намекает, что не все в мире подчиняется вашим диаграммам?

Я смотрю на нее, и в голове на секунду возникает нелепая картинка, в которой я, взрослый мужчина, всерьез обсуждаю с менеджером по организации праздника исчезающие сосиски и самоскомкавшиеся накладные, и мне хочется сказать, что это цирк, что это детский сад, что я не подписывался на мистику, но вместо этого я вдруг понимаю, что я бы сейчас очень хотел получить рациональное объяснение, и не могу.

— Ладно, — говорю я, сдерживая раздражение, которое подступает волной, потому что мне неприятно, когда я не понимаю, что происходит, — допустим, утром у вас пропала сосиска, и вы решили, что это я.

— А что я должна была «решить»? — тут же перебивает она.

Я уже собираюсь сказать, что мы вернемся к сосискам позже, потому что сейчас важнее, чтобы работа шла, когда с улицы доносится короткий треск, и кто-то из рабочих, стоящих у входа, ругается, а следом появляется администратор, и на лице у него впервые за все время видна не нейтральная деловитость, а растерянность.

— Извините, — говорит он, и обращается больше ко мне, чем к ней, — уличную подсветку сейчас не закрепить нормально, ветер усиливается, крепеж на деревьях гуляет, если сделать как в схеме, его просто вырвет.

Я поворачиваюсь к Анне, ожидая, что она начнет паниковать или оправдываться, но она, наоборот, оживает, будто это наконец ее территория, где не нужно объяснять сосиску.

Она накидывает свой красный шарф и выбегает на улицу. Мы с администратором выходим за ней.

— Так, — говорит она быстро, и в этой быстроте нет суеты, есть только привычка принимать решения, — по схеме не надо, по схеме у нас «красиво на бумаге», давайте так, вы переносите точку крепления ниже, не на ветку, а на ствол, и выносите питание через защитный короб, а гирлянду мы разворачиваем не по кругу, а по диагонали, тогда ветер не будет работать как парус.

Администратор моргает, рабочий, который только что ругался, кивает, и я вижу, как они начинают делать именно так, как она сказала, без лишних вопросов, потому что уверенность — это такая вещь, которую слышат сразу.

— Это будет смотреться иначе, — говорю я, не потому что мне важно «иначе», а потому что мне важно зафиксировать, что мы отклоняемся от утвержденного плана.

— Иначе, — спокойно отвечает она, — но лучше, и, главное, не улетит в соседний лес.

Мне хочется возразить из принципа, но принцип сейчас выглядит глупо, потому что ветер действительно усиливается, и если улетит хотя бы часть декора, виноватым окажусь я, и я понимаю, что она, со всей своей «вселенная намекает», в работе думает быстрее и точнее, чем я ожидал.

— Делайте так, — говорю я сухо, и слышу, как это звучит почти как одобрение, от чего мне становится еще более неловко.

Анна на секунду смотрит на меня, будто хочет улыбнуться, но она не позволяет себе.

Мы возвращаемся в дом, и я ловлю себя на мысли, что она двигается по комнатам уверенно, не как человек, который оправдывается, а как человек, который действительно ведет процесс. Это раздражает почти так же сильно, как и привлекает, потому что я предпочитаю предсказуемость, а она почему-то оказывается эффективной именно там, где я ждал провала.

В коридоре снова появляется администратор, и в его голосе слышится тревога.

— На вечер обещают буран, — говорит он. — Если разойдется, дорогу может замести.

Я киваю. Буран, конечно, не по плану, но уезжать, не проверив все, что запланировано, я не привык. Машина у меня хорошая, времени достаточно, к тому же вечером я собирался к Элен, и этот пункт в расписании пока никто не отменял.

Анна смотрит на меня так, будто ждет продолжения, будто наш разговор еще не закончен, и, по правде говоря, он действительно не закончен.

— Мы к этому еще вернемся, — говорю я сухо. — Сейчас мне нужно проверить территорию.

Я поворачиваюсь к администратору и иду с ним дальше, чувствуя на спине ее взгляд и с удивлением отмечая, что отложенный разговор тревожит меня почему-то сильнее, чем этот самый буран.

Глава 7. Вера

Когда за Артемом закрывается дверь, дом словно делает шаг назад и мягко оседает, и в этой внезапной тишине мне вдруг становится неловко даже за собственное дыхание, потому что еще минуту назад здесь звучали вопросы, шуршали бумаги и висело это плотное, неприятное ощущение проверки, а теперь остаюсь только я и пространство, которое будто смотрит на меня с немым ожиданием.

Я иду по коридору медленно, почти нарочно не ускоряясь, и в голове всплывают не его слова, а то, как он смотрел, как делал паузы, словно каждый раз решал, стоит ли тратить на меня еще одну реплику или проще закрыть вопрос.

Мысль о том, что проще всего сейчас уйти, приходит сама собой, без драматизма, как рабочее решение, и я почти физически чувствую, как внутри выстраивается короткий, четкий план бегства, без эмоций и без объяснений.

В комнате я прислоняюсь к подоконнику и открываю переписку с Аней, набирая текст аккуратно, почти официально: «Я завтра уеду утром, думаю, так будет правильно», потом добавляю вторую строку про то, что, возможно, я не тот человек, который нужен этому проекту, перечитываю и понимаю, что все это звучит не честно, а удобно, и потому стираю.

Пробую снова, уже мягче, уже с намеком на усталость, и снова удаляю, потому что не хочу, чтобы это выглядело как жалоба, я ведь действительно справлялась, просто кто-то решил, что этого недостаточно.

Телефон в руке становится тяжелым, и я ловлю себя на том, что держу его, как чемодан перед дверью, не решаясь ни поставить обратно, ни выйти.

Чтобы переключиться, я машинально открываю ленту, пролистываю чужие лица, чужие успехи, и вдруг натыкаюсь на пост мамы, где она пишет что-то простое и теплое про нас с Аней, без громких слов, без надрыва, и в этом тексте нет ни тени сомнения в том, что мы лучшие.

Это не вызывает слез, не переворачивает мир, но словно ставит его на место, напоминая, что я не обязана принимать резкие решения только потому, что кто-то смотрит на меня с подозрением.

Я закрываю телефон, откладываю его на тумбочку и впервые за этот вечер позволяю себе просто выдохнуть, не делая ни шага вперед, ни шага назад.

На кухне тепло и спокойно, все устроено так, чтобы делать, а не решать, и это неожиданно оказывается именно тем, что мне сейчас нужно. Телефон остается лежать на столе, и я не убираю его, не прячу, просто перестаю смотреть в его сторону, словно мы с ним молча договорились, что сегодня не будем друг друга провоцировать на поспешные шаги.

Мысль о том, чтобы не писать Ане и не уезжать завтра, оформляется не сразу, она приходит вместе с движениями, которые становятся спокойнее и увереннее, словно тело само подсказывает, что спешка сейчас лишняя.

Я беру гранат, разламываю его, сок стекает по пальцам, оставляя липкое ощущение, которое почему-то не раздражает, а наоборот, вызывает улыбку, и когда лед падает в стакан, этот звук кажется почти праздничным.