Елена Львова – Мой случайный Босс-Мороз (страница 9)

«Сегодня я ничего не буду доказывать», — мелькает в голове, и эта мысль не требует подтверждений.

Музыку я включаю уже в гостиной, сначала тихо, как фон для мыслей, но мысли постепенно растворяются, и я прибавляю громкость, позволяя звукам заполнить пространство.

Тело начинает двигаться само, сначала осторожно, будто проверяя, безопасно ли, а потом свободнее, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь, потому что дом с его огоньками, тенями и елкой вдруг перестает быть рабочей площадкой и становится местом, где можно просто быть.

Я не думаю о том, как это выглядит со стороны, потому что со стороны сейчас никого нет, и это редкое, почти забытое ощущение освобождения, когда движения не требуют объяснений.

Проходя вдоль стены, я замечаю коробку с костюмами, останавливаюсь, словно споткнувшись взглядом, и понимаю, что вечер, кажется, только начинается.

Костюм Снегурочки оказывается сверху, будто нарочно, словно коробка тоже решила поучаствовать в моей судьбе и аккуратно подтолкнуть в сторону окончательного абсурда. Я сначала просто смотрю на него, потом на коробку, потом снова на костюм, и только после этого смеюсь, коротко и искренне, потому что в этом есть что-то до смешного неуместное и при этом пугающе логичное.

— Конечно, — говорю я сама себе, вытаскивая его наружу. — Именно этого сейчас и не хватало.

Я примеряю костюм, возясь с пуговицами и ленточками, подхожу к стеклу и замираю, рассматривая отражение, в котором огоньки елки превращают все вокруг в мерцающее облако, а я сама выгляжу странно, слегка не по возрасту, слегка не по статусу, но при этом неожиданно живо.

— Ну здравствуй, — говорю я отражению с той интонацией, с какой обычно знакомятся с людьми, о которых пока ничего не понятно. — Будем надеяться, ты не окончательно меня дискредитируешь.

Музыка тянет за собой, и я начинаю петь, не заботясь о том, попадаю ли в ноты, изображаю па, кружусь, как будто в зале действительно есть публика, и дом отвечает мне тенями, бликами и ощущением пространства, которое, кажется, впервые за эти дни перестает быть просто арендованным объектом.

Я делаю селфи, проверяю, как это выглядит, морщу нос, улыбаюсь и оставляю фото в телефоне не потому, что стесняюсь, а потому что это мой маленький секрет, момент, который совершенно точно не предназначен для рабочих чатов и отчетов.

Когда я останавливаюсь, дыхание сбивается, в голове становится тихо, и я оглядываюсь вокруг, замечая, как елка, огоньки и комнаты складываются в цельную картину, похожую на сказку, собранную не по инструкции, а по наитию.

Как бы все ни закончилось, это было не зря.

Глава 8. Артем

Мы выходим на задний двор, туда, где по плану должны быть фейерверк, горка и эти бесконечные тюбинги, на которых взрослые люди почему-то превращаются в подростков, готовых визжать и падать в сугробы ради пяти секунд детской радости, хотя на следующий день у них, разумеется, будет все болеть.

Пространство кажется шире, чем на плане, который я смотрел в офисе.

— Павел, да? — спрашиваю я, когда мы идем вдоль забора к площадке, где уже намечены контуры будущей горки.

— Павел, — подтверждает он.

Павел идет уверенным шагом, руки в карманах, без суеты, с видом человека, который привык к чужим ожиданиям и давно понял, что все предусмотреть все равно не получится.

Он рассказывает о том, как обычно здесь все проходит, когда собирается много людей, но я слушаю рассеянно, отмечая детали, которые не были указаны в смете. Снег под ногами хрустит громче, чем должен, и это почему-то раздражает.

— Здесь фейерверк, — говорит Павел, — а там тюбинги. Главное, чтобы никто не перепутал.

— Главное, — соглашаюсь я и, помолчав, добавляю, — как вчера все прошло?

Он сразу понимает, о чем речь.

— Вы про разгрузку?

— Про нее, — киваю я.

Он замедляет шаг, смотрит на меня внимательно, будто решает, насколько можно быть откровенным.

— Не идеально, — говорит он честно и тут же добавляет, — но без катастроф. Вы же знаете, когда все приезжает одновременно и люди новые, обычно либо истерика, либо потери по спискам.

— Потерь не было?

— По документам все сошлось, — отвечает он аккуратно, — а Анна… Анна держала процесс крепко.

Я задерживаю взгляд на его лице, потому что меня интересуют не общие слова, а оттенки.

— Она вам как, в целом, — произношу я, — по работе.

Павел усмехается, но без фамильярности, скорее так, как усмехаются люди, которым смешно наблюдать чужие переживания.

— Она… живая, — говорит он после паузы. — Шумная, быстрая. Иногда я даже не успевал понять, что вопрос уже решен. Но хуже всего, когда человек стоит и боится. Она не боится. Берет и делает, и люди за ней идут.

Мне хочется возразить, сказать что-то про регламенты и контроль, но слова застревают, потому что его спокойная уверенность сбивает привычный ритм.

Мы останавливаемся, и я смотрю на небо, где снег уже начинает идти гуще.

— Я поеду, — говорю я, больше себе.

Павел смотрит на небо, потом на меня.

— Я бы не советовал, — говорит он спокойно. — Буран близко, дорогу быстро заметает, тут низина.

Я машинально проверяю телефон, будто он может отменить погоду. Внутри возникает привычная, упрямая мысль о том, что у меня есть планы, есть Элен, есть график, и я не привык, чтобы график зависел от снега.

— Поеду сейчас, — отвечаю я, застегивая куртку. — Машина хорошая, времени хватит, успею проскочить.

Павел смотрит на меня без комментариев, как смотрят на человека, решившего поспорить с природой, и мы на этом расходимся.

В машине я бросаю взгляд на сообщение Элен, короткое и выверенное: «Ужин в восемь». Эта привычная определенность немного успокаивает, хотя в голове тут же всплывает Анна с ее красным шарфом и фразой про вселенную, которая не подчиняется диаграммам, и меня это раздражает.

Первые пару сотен метров дорога терпимая, снег усиливается, но дворники справляются, и я думаю, что Павел просто перестраховался. Но очень быстро становится ясно, что дело не в перестраховке. Ветер гонит снег так, что линия горизонта стирается, и в какой-то момент я понимаю, что еду не по дороге, а по белой полосе, которую угадываю по ощущению под колесами, и это ощущение мне не нравится, потому что оно про случайность, а случайности я не люблю.

Я все равно пытаюсь ехать, пока машина не начинает буксовать и окончательно не садится в снег, словно решив, что на сегодня хватит.

— Ну конечно, — говорю я вслух.

Я выхожу, пытаюсь откопать колеса, снег липкий, тяжелый, куртка быстро намокает, пальцы немеют, и через несколько минут становится ясно, что это борьба не со снегом, а с тем фактом, что вся дорога такая, и даже если я сейчас вытащу машину, я встану через сто метров.

Я возвращаюсь в салон, хлопаю дверью сильнее, чем нужно, и несколько секунд просто сижу, глядя на белую стену за лобовым стеклом, чувствуя, как внутри поднимается злость, очень чистая, почти детская, потому что в ней нет логики, есть только бессилие, которое мне не свойственно и потому бесит еще сильнее.

Я звоню в техпомощь, слушаю вежливый голос, который обещает «принять заявку», затем еще более вежливый голос сообщает, что «в связи с погодными условиями ближайший экипаж сможет подъехать не ранее утра», и я на секунду ловлю себя на желании спросить, а нельзя ли «ранее утра» по знакомству, по графику, по распоряжению, но отвечаю сухое «понял» и сбрасываю, потому что распоряжения здесь не работают.

Тогда я пишу Элен коротко и сухо:

«Дорогу занесло, застрял, приеду, скорее всего, утром».

Экран молчит, и в этом молчании снова возникает Анна, ее странная энергия, ощущение, что с ее появлением у меня началась какая-то несанкционированная жизнь, как параллельная вселенная.

Я выхожу из машины, закрываю ее, иду обратно пешком, потому что другого варианта нет, и каждый шаг дается тяжело, потому что снег набивается в ботинки, ветер тянет за капюшон, будто пытается стащить, и когда я наконец вижу огни дома, я испытываю почти физическое облегчение, хотя признавать это неприятно, потому что облегчение означает, что я принял поражение.

Я вваливаюсь внутрь мокрый, злой, с замерзшими пальцами, и первое, чего мне хочется, это горячий чай. Прохожу на кухню, включаю чайник, нахожу кружку, и в тот момент, когда вода начинает шуметь, свет внезапно мигает, и гаснет, оставляя меня в тишине и полумраке, и у меня внутри, на самой границе терпения, возникает очень ясная, очень неприятная мысль, что этот день, похоже, решил доконать меня.

И тут, сквозь тишину и вой ветра за окнами, я слышу тихое пение.

Я иду на звук почти автоматически и замираю в дверях гостиной, не потому что собирался останавливаться, а потому что внутри вдруг что-то мягко щелкает и просит паузу.

Анна танцует в костюме Снегурочки, подсвечивая себе путь фонариком на телефоне, который выхватывает из полумрака то ее руки, то край юбки, то россыпь огоньков на елке. Она кружится, сбивается, смеется, поет вполголоса, не особенно заботясь о том, слышит ли ее кто-то и насколько это вообще уместно.

В этом нет ни расчета, ни логики, только чистая, спонтанная радость. И я замечаю, как отступает холод, а взгляд словно прикован к ней и отказывается отвестись. Я стою, боясь спугнуть эту хрупкую сцену.

И в этот момент, глядя на нее, на этот странный, нелепый, совершенно неуместный танец в доме посреди бурана, я ловлю себя на мысли, что любуюсь, и это ощущение не имеет ничего общего ни с контролем, ни с планами, ни с рациональностью.