Елена Львова – Босс. Развод по расписанию (страница 26)

Директор наконец поднимает глаза. Помощник замглавы смотрит на меня уже без благожелательной вежливости, а просто как на человека, которого не удалось быстро положить в правильную папку.

— Вы драматизируете, — говорит он.

— Нет. Я просто единственная в этой комнате, кто помнит, ради кого все это завтра проводится.

Я достаю из папки договор и кладу на стол.

— У нас с ДК все согласовано. Письменно. Месяц назад. У нас подтвержденные партнеры, график, волонтеры, логистика и люди, которых уже обзвонили. Если вы хотите это сорвать, замечательно. Тогда мне нужен официальный письменный отказ с формулировкой: “День помощи людям, оказавшимся в трудной жизненной ситуации, отменен в связи с более важным совещанием по подготовке общественных мероприятий”.

Директор вздрагивает раньше, чем успевает это скрыть. Помощник замглавы смотрит на бумагу, потом на меня.

— Никто так не напишет.

— Конечно, — киваю я. — Потому что устно вы можете говорить все, что угодно. А письменно только то, за что готовы отвечать.

Он молчит.

Я добиваю уже тише:

— И еще. Если завтра к девяти здесь не будет нашей акции, люди все равно придут. И будут задавать вопросы. Не мне, потому что я свою часть сделала. Не сделаете вы.

Вот тут я вижу, что попадаю. Не в совесть, конечно, это было бы слишком оптимистично. В расчет. Он быстро смотрит на директора ДК. Потом на телефон. Потом снова на меня.

И в этой короткой паузе я вдруг очень ясно понимаю, как у них все устроено: пока речь идет о безликом “мероприятии”, можно двигать, переносить, встраивать, оптимизировать. Но как только появляется риск, что у этого мероприятия возникнут лица, голоса и формулировки, которые потом неудобно будет пересказывать наверх, вся их гибкость становится гораздо менее уверенной.

Он встает.

— Одну минуту.

Выходит в коридор с телефоном.

Директор остается со мной и делает вид, что занят бумагами. Я стою у окна и смотрю вниз, во двор. Там волонтеры разгружают коробки. Белые, коричневые, с наклейками, с подписями маркером. Чужая нужда аккуратно расфасована по категориям. Смесь. Крупы. Подгузники. Бытовая химия. Гигиена. Консультации. Документы.

Помощник замглавы возвращается минут через семь. Лицо у него все еще собранное, но на правом виске проступила едва заметная жилка. Хороший знак.

— Ваше мероприятие остается, — говорит он сухо. — Совещание перенесут в малый зал.

Я смотрю на него секунду.

— Очень благородно с вашей стороны.

— Не надо ерничать.

— А не надо было пытаться сдвинуть людей под политический календарь.

Он ничего не отвечает.

Правильно. Лучше не надо.

Я разворачиваюсь и выхожу из кабинета.

Внизу Ира поднимает на меня глаза.

— Ну?

Я смотрю на коробки, на баннер акции, на столы, которые волонтеры уже начали сдвигать, на списки, где чьи-то фамилии аккуратно распечатаны по алфавиту.

И отвечаю:

— Все остается.

Ира выдыхает так, будто все это время была под водой и, наконец, вынырнула.

— Как?

Я смотрю на нее, потом на женщину с коляской, на наш баннер, на коробки и говорю:

— Очень хотелось сказать “чудом”. Но нет. Просто у них не получилось украсть у нас завтрашний день.

Я выхожу из ДК часа через два. После таких разговоров всегда остается мелкий, липкий хвост: уточнить завтрашнюю расстановку столов, проверить, что коробки не оставили у центрального входа, напомнить Наташе про списки и бейджи волонтеров, сказать Ире, чтобы не забыла пообедать, пока еще помнит, как это делается.

В ДК уже не суета, а рабочий гул. Все постепенно возвращается в нормальный ритм, как будто никто два часа назад не пытался аккуратно все отменить под предлогом общественной пользы.

Я выхожу на улицу.

День серый, сырой, обычный. Из тех, в которые город выглядит особенно равнодушным. Машины едут, люди идут, кто-то тащит пакет из магазина, кто-то говорит по телефону, и никому нет дела до того, что для нескольких десятков семей и стариков завтра могли остаться без помощи.

Я сажусь в машину и закрываю дверь.

Тишина. Первая за этот день нормальная тишина. Кладу руки на руль, потом медленно откидываюсь на спинку сиденья и закрываю глаза.

Перед глазами все еще стоит этот кабинет. Гладкое лицо представителя администрации. Его “городская рамка”. И мужчина в старом пальто внизу, с распечатанным анонсом в руке.

Телефон вибрирует на соседнем сиденье. Открывать глаза не хочется, но я все-таки тянусь, смотрю на экран.

Незнакомый номер. Предположений никаких. Беру трубку.

— Да.

Голос женский. Молодой, собранный, очень деловой.

— Алина Викторовна? Добрый день. Это штаб Константина Петровича.

Я открываю глаза.

Вот только вас мне и не хватало.

— Слушаю.

— Хотели сообщить, что завтра в одиннадцать тридцать у Константина Петровича запланировано мероприятие в рамках кампании. Встреча с активом, представителями общественных организаций и краткий подход к прессе. Ваше присутствие желательно. Возможны вопросы о семье, социальной повестке и совместных инициативах.

Я несколько секунд молчу. Потому что все, что приходит в голову в ответ, в приличном обществе обычно не употребляют.

— Простите, — говорю я наконец очень спокойно. — На завтра у меня другие планы.

На том конце пауза.

— Но Константин Петрович сказал, что мы можем на вас рассчитывать.

Я смотрю в лобовое стекло и меня вдруг накрывает тихой и холодной ясностью.

Одни люди сегодня звонили, чтобы сдвинуть помощь ради политической повестки. Другие — чтобы пригласить меня завтра красиво постоять рядом и поговорить о социальной повестке в рамках кампании.

Удивительно стройная система.

— Девушка, спасибо за информацию, — говорю я. — Я вас услышала.

— То есть вы завтра будете?..

— Нет, — отвечаю я и отключаюсь раньше, чем она успевает подобрать вежливую формулировку.

Телефон тут же вспыхивает снова, видимо, она любит работать на закрепление результата.

Сообщение.

«Если потребуется, можем направить детали по мероприятию».

Я даже не открываю. Просто смотрю в окно еще несколько секунд. Потом беру телефон, нахожу Галину Сергеевну и пишу два слова: