Елена Львова – Босс. Развод по расписанию (страница 2)

— Мам…

— Что?

— Я не уверена, что у меня получится «и все».

— Тогда говори, как получится. Но не позволяй ему перевести это в деловое совещание.

Я фыркаю. Представляю его лицо, его голос, его «фактически» и «следовательно». Как он садится на край дивана, выпрямляет спину, включает «режим зала суда». У меня мурашки по спине от смеси злости и какой—то тоскливой нежности.

— Ты его недооцениваешь.

— Я его двадцать лет знаю, — спокойно отвечает она. — И, поверь, я его переоцениваю.

Я снова провожу рукой по лицу. Щиплет глаза или я просто устала. Или и то, и другое.

— Ладно.

— Позвонишь, когда выйдешь.

Я смотрю на чемодан.

— Позвоню.

— И, Алина…

— Что?

— Если передумаешь, я тебя все равно приму. Но сначала я тебя отругаю.

Я улыбаюсь впервые за вечер. Коротко. Тепло. Плечи опускаются. Отпускает.

— Это очень поддерживает.

— Я стараюсь, — сухо говорит мама. — Все, давай. И не вздумай оставить чемодан. Это плохая примета.

Связь обрывается.

Я опускаю телефон. Смотрю на экран, пока он гаснет. Мое отражение — усталое, с кругами под глазами. Я выгляжу ровно настолько плохо, насколько себя чувствую.

Тишина возвращается, но уже другая. Не пустая. Наполненная.

— Костя — козел, — раздается из кухни. Аркадий говорит это спокойно, почти ласково, как констатацию факта.

— Я помню, Аркадий, — говорю я устало, не повышая голоса. — Не обязательно повторять.

— Развод! Развод! — теперь он кричит, перебирая лапами по жердочке, я слышу этот ритмичный стук.

— Не ори.

— Возражаю, ваша честь!

Я закрываю глаза и смеюсь. Коротко. Нервно. Плечи вздрагивают, в горле першит. Я прижимаю ладонь ко рту, чтобы не разреветься. Или чтобы не засмеяться еще громче. Я сама не понимаю.

— Ты вообще на чьей стороне? — спрашиваю я, обернувшись к кухне.

Попугай наклоняет голову. Я вижу его краем глаза, он сидит на жердочке, смотрит на меня блестящим черным глазом, оценивает.

— Алина, не плачь.

Я застываю. Рука опускается, сердце делает лишний удар.

— Я не плачу.

— Не плачь, — повторяет он. Моим голосом.

— Я. Не. Плачу.

Но голос почему—то не слушается. Ломается на последнем слове. Я закусываю губу. Сильно. До боли.

— Костя — козел! — теперь он кричит с каким—то остервенением, хлопает крыльями, я слышу этот звук даже из кухни.

— Вот с этим согласна, — говорю я тихо.

Я встаю. Ноги слушаются. Уже хорошо. Беру чемодан за ручку. Он тяжелый. Или это мне кажется. Подтаскиваю ближе к двери. Останавливаюсь.

Секунда. Две.

Я могу сейчас просто выйти. Никто не остановит. Никто не спросит. Дверь в трех шагах. Такси через десять минут.

Я кладу руку на ручку двери. Металл холодный, гладкий. Мой палец нажимает на защелку и может открыть. Просто. Легко.

И убираю.

— Нет, — говорю тихо. — Не так.

— Слушание откладывается! — радостно сообщает Аркадий. Я почти вижу, как он топорщит перья.

— Именно.

Я иду в кухню. Пол под ногами знакомый до боли. Здесь каждая плитка знает, как я хожу. Ночью. Утром. Когда жду. Когда не дождалась.

Наливаю себе воды. Руки чуть дрожат, стакан позвякивает о столешницу. Я ставлю его, сжимаю пальцами. Не пью, просто держу.

Часы на стене тикают слишком громко.

Восемь сорок семь.

Он обычно приходит после десяти.

Я сажусь. Спина прямая, руки на коленях, как на собеседовании. Только это собеседование длилось двадцать лет, и я наконец решила уволиться.

Встаю. Снова сажусь. Поправляю край скатерти, разглаживаю невидимые складки, потому что надо чем—то занять руки.

Телефон лежит рядом. Экран черный.

Я не пишу.

Пусть придет.

Пусть посмотрит.

Пусть хотя бы сегодня увидит.

— Горько! — вдруг орет попугай. Так громко, что я вздрагиваю.

— Заткнись, — говорю я автоматически.

— Аркадий хороший! Аркадий хороший!

Он обиженно замолкает. Шевелит крыльями. Я слышу этот шорох. Потом тишина. Только часы.

Проходит еще минут десять. Или тридцать. Я уже не уверена. Стрелки на часах будто замерли, но на самом деле просто ползут. Как всегда, когда ждешь.

Я смотрю на дверь, на ручку, на чемодан, который стоит рядом.

Когда звук ключа в двери раздается, я сначала думаю, что мне показалось. Сердце делает лишний удар — сильный, почти болезненный. Потом дверь открывается.

И он входит.