Елена «Ловец» Залесская – Ненаписанные бумажные письма с фронта (страница 1)

Елена «Ловец» Залесская

Ненаписанные бумажные письма с фронта

Он привозит ей мед и пьет с ней чай, иногда говорит: «Держитесь!» — и никогда – «Я скучаю». Он сбегает в январский холод, лишь бы не проснуться, ее обнимая. А она закрывает за ним двери, сворачивается клубком и все понимает. Он защищает Родину, Родина его требует 24/7, ей без него никак. А потом приезжает к ним его друг-ополченец и ему говорит: ты дурак. Посмотри, говорит, время бесценно, и она одна такая на восемь миллиардов. А он как будто не слышит его. Так удобнее, и взгляд делается на тысячу ярдов. А за этой тысячей где-то там полигон между двумя видами воды, она берет гранату и говорит: я боюсь, давай лучше ты? А он не без шика раскуривает сигару и картинно выдыхает дым. Давай, говорит ей, чека, размах, бросок — и сразу бежим. Ложись, я прикрою. Она вырывает чеку и бросает, но не в окоп, а под ноги своему герою. Смерть с удивлением смотрит на волосок и даже забывает замахнуться косой… Где-то в голове картинки: лето, луг, он бежит по ромашкам босой к кромке леса, откуда выходит она. И за секунду до титров его утихает война. …Он опускается в одиночестве на пол, заваривает чаю. Наливает в пиалу пуэр и шепчет в темноту: «Я скучаю». …Она спит. Ей снится сон. По траве, покрытой росой, Он бежит к лесу, как в детстве — счастливый, босой. Она улыбается, глядя на него сквозь листвы витражи, И во сне ей не страшно за это отдать даже жизнь.

© Залесская Е., 2026

© Абеленцева А., (худ.) 2026

ISBN 978-5-00155-882-8 © ООО «Яуза-каталог», 2026

Пролог

Кто-то из сопровождающих резко дернул ее за ногу. Она упала плашмя в сухую листву, нос уткнулся в перепаханную техникой землю. Колея в посадке была такая, что легко скрывала и маленький партизанский отряд, и машину при желании небольшую можно было спрятать. И даже лодку. Но лодки не было. Ничего не было, кроме небольшого рюкзака и – впервые с начала «заброски» – панического страха. Страх вдруг стал материальным: он заполнил все вокруг липким вязким варевом, вползающим под кожу, забивающим пазухи, проникающим в легкие. Страх опускался в центр живота и поднимался в затылок. Туман был соткан из страха. прибрежный ивняк стал страхом. Страхом была грязь под щекой, рука, державшая щиколотку. Пятеро идущих на смерть вдыхали туман и выдыхали страх. Под влиянием гуталиновой паники сознание потихоньку стало отключаться. Она поняла: еще немного – и вся конспирация коту под яйца. Она просто закричит, забьется в конвульсиях, извергая вместе с горловыми хрипами истерику и задыхаясь в плотном душном коконе паники. Вдруг где-то сбоку раздался шепот:

– Муся, не пырься!

Девушка вздрогнула и чуть повернула голову. Радистка лежала рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки. Как это возможно, если шли они на расстоянии метров трех друг от друга? След в след. Обходя мины, растяжки, ловушки. Но это было неважно. Важным в утренней прозрачной от скорого рассвета темноте, сотканной из густого тумана и вязкого страха, была лишь старая шутка про ежа и пырь. Шутка из того, другого времени, как будто из другой жизни. Хотя прошли всего каких-то несколько месяцев с тех пор, как они ехали на майские на базу и хохотали как сумасшедшие. Мир был прекрасен: война как будто обещала подойти к концу, друга Кирилла выпускали на дембель, все ракеты над Донецком сбили – и даже обломки на голову не упали, и мир был прекрасен, и лето впереди, и дома был Князь. И он ждал, и все это так много обещало, так много… Но случилось то, чего предсказать не мог никто. И дорога на базу в очередной раз превратилась в путь на Голгофу: распнут или нет? Или выйдет помилование? Доживешь ли до него – или та сторона, поглотившая самое дорогое, но пока оставившая жизнь, и по этому поводу передумает? И если правда, что свою смерть человек выбирает сам, не тот ли самый это случай? Лишь бы не потянуть за собой другого. Лишь бы не потянуть…

Страх отступал, уродливо корчась в глубине тумана. В монокуляр на шлеме его путь назад к реке выглядел как крошечные завихрения. Просматривались в них то вилы, то черти, то какие-то готические химеры. Шутка вернула ее на землю. Мир пошатнулся и пока устоял.

Пончо от теплака нагрелось и, кажется, было уже просто бутафорией. Плацебо, иллюзией безопасности.

– Что случилось? – спросила она у подруги одними губами. Та пожала плечами.

Девушка чуть шевельнулась, пытаясь повернуться назад и взглядом найти провожатого. Но при движении его пальцы еще крепче сжали ее щиколотку.

– Лежи и не двигайся. Где-то «птица», – прошелестел воздух рядом с ухом. – Возможно, операторы рядом.

До заброшенной позиции, бывшей первой остановкой, оставалось около двухсот метров. Двести метров по пересеченной и практически голой местности. Расчет был на туман и на то, что в тумане никому не придет в голову поднимать дроны в воздух. Но кому-то все же пришло. И с учетом карты фронта вряд ли это были союзники. Оставалось ждать и молиться, чтобы дрон был без тепловизора.

Сколько они пролежали в этой колее? Час? Полтора? Сутки? Десять минут? Счет времени был потерян еще на середине Днепра. Редкая «птица»… Как вдруг пальцы спутника разжались, и ее нога оказалась на свободе.

– Пошли. – Он словно не сказал это вслух, а зарядил информацией поток воздуха. Так тихо был дан приказ. Но услышали все. Впереди лежало поле.

– Идите строго след в след за Кайманом, – приказал высокий чернявый мужик с позывным Марсель. Командир группы разведчиков Кайман, сухощавый, подвижный, как ртуть, шел впереди, сверяясь с картой минных ловушек и периодически глядя на экран дрон-детектора. Звук на нем был выключен.

Группа прошла около половины пути, как вдруг Кайман приглушенно прохрипел, выкинув вперед руку:

– БЕЖИМ!

И они рванули по полю, казалось, не разбирая дороги. Сто метров до забора заброшенной дачи были марафонской дистанцией. Прошли будто годы, эпохи, сменилось несколько жизней – и одновременно время сузилось до здесь и сейчас, до размера булавочной головки. До следующего шага на влажную траву, которая уже начала желтеть от солнца, пыли и артиллерийских снарядов. Эля видела перед собой только одно: цифру 7 на покосившейся полуоторванной калитке, в которую необходимо было себя втолкнуть во что бы то ни стало. Исчезли все звуки, исчезло дыхание спутников, уханье снарядов где-то на далеких позициях, мир замкнулся на домике с зеленым забором и резными ставнями, которые каким-то чудом уцелели в этом аду. И когда под ее ногами землю сменила каменная дорожка из речника, а после – скрипучие доски террасы, она не поверила сразу, что все кончено, они дошли до первой вехи. А потом воздух разрезал хищный свист реактивного снаряда – и больше она не видела перед собой ничего, кроме красной пелены тумана. Из его гущи, как в фильме «Сайлент Хилл», навстречу выступил он, протянул к ней руки.

– Наконец-то я тебя нашла, – прошептала она. – Я знала, что найду тебя… – И Эля шагнула навстречу, улыбаясь и размазывая по щекам слезы, ставшие почему-то красными.

Где-то за рекой небо окрасилось багрянцем. Бабье лето закончилось. Первый по-настоящему осенний рассвет вставал над маревом страшной войны, но она его уже не видела…