Елена Ликина – Замошье (страница 51)
Воспользовавшись этим, Дуня схватила рыдающую Ксанку и поволокла прочь. Резко оттолкнув в сугроб, побежала в обход строения, представляя как из каждого ее следа прорастают крепкие колючие плети, переплетаются между собой, образуя непроходимую и невидимую окружающим изгородь. Опорой в этом колдовстве ей служило собственное тайное имя:
— Вейя! Вейя! Вейя! — повторяла про себя Дуня как заклинание, черпая в нем силу и выстраивая прочный защитный барьер. — Чтобы никто не пролез! Чтобы никто не прошел! Ни щели, ни лазейки не нашел!
Вернувшись к месту, с которого начала обход, сложила пальцы в замок, замыкая круг и, наконец, выдохнула.
Внешне ничего не изменилось, но Дуня знала, что чары сработали и теперь в амбар не сможет войти ни дед Фиодор, ни упертая тётка Фимка, ни кто-то другой из тех глупцов, кто пожелает заключить со святочницами сделку. Да и святочницы тоже не смогут выбраться из ловушки.
— Зачееем тыы мнее помешалааа… — подвывала в сугробе Ксанка.
— Я помешала? Я?? — Дуня со всего размаху влепила ей звонкую затрещину. — Если бы не я — тебя бы на кусочки расколупали! Зачем ты приперлась сюда, идиотка?
— Я… — ахнула Ксанка, прижав руку к багровой отметине на щеке. — Я… за травой… от скорбей… жалко мать…
— Жалко ей мать! Хотела её и без второй дочери оставить, жалостливая ты наша? — Дуня понимала, что слишком груба с девчонкой, но кипевшие внутри адреналин и злость мешали успокоиться. — Вставай! Отведу тебя в свой дом.
— Ззачем?
— На тупость твою полюбуюсь! Раны осмотрю. Вон шуба вся в клочьях.
— Нету ран… — Ксанка испуганно забилась поглубже в сугроб.
— Хорошо, если так. Но мне нужно убедиться. Понимайся!
— А они… они…
— Они из амбара не вылезут!
— Хозяюшка святочниц перед Крещением только отпустит. Да, хозяюшка? — на тропочке показалась Марыська. Мгновенно оценила обстановку, подбежала к Ксанке и легонечко боднула ее в подбородок. — Вставай и до дома иди. Там одежу сожги, да осмотри себя хорошенечко. Если рана какая — к нам приходи. Хозяюшка тебя подлечит.
— А травааа…
— Корешок
И Ксанка послушалась. Всхлипывая, кое-как выбралась из снега и, не отряхнувшись, поковыляла к деревне. Мех содранными полосами волочился за ней по тропинке. Но крови не было. Святочница не успела добраться до тела.
— У Агапы может и есть один-два корешка обратима. Она бабка запасливая. — Марыська задумчиво смотрела вслед девчонке. — Не догадались мы у нее попросить…
— Я не о траве тогда думала! Ты же помнишь, что было?
— Помню, хозяюшка. То ничего. Доведется вам еще свидеться — тогда и спросишь про
— Не буду я с ней видеться и разговаривать. Хватило и одного раза.
— А как же Виолка? — Марыська прижалась к Дуне, потерлась лбом о ноги совсем как кошка.
— Время придет — вернется как-нибудь. Я ей не нянька!
— Изменилась ты, хозяюшка! Но с такой кровью немудрено. — вздохнула коза и потянула Дуню к дому. — Пошли, пошли скорее. Уж очень морозно.
— Изменилась. И не жалею. Так гораздо проще. — Дуня последний раз обернулась на темные стены амбара. — Надеюсь, святочницы оттуда не вылезут.
— Куда им. Под замком ведь сидят. Только освободить их не забудь.
— А если их спалить? Вместе с ничейным хлипким домишкой?
— Нельзя! Что ты! — заволновалась Марыська. — Равновесие порушишь. Этих спалишь — новые придут. Мстить станут.
Я и новых спалю, — пробормотала про себя Дуня и, все больше утверждаясь в этой мысли, подмигнула встревоженной козе. Марыська ничего не сказала, только всю дорогу поглядывала на Дуню странновато и протяжно вздыхала.
Завтракали тоже в молчании — помощники сгрудились в кучку. Сопели, нахохлившись, так и не притронувшись к еде. Дуня того не замечала — с аппетитом уплетала рисовую кашу на молоке, нахваливая стряпню Звездочки. Последствия от колдовства в этот раз совсем не сказались на ее самочувствии — напротив, Дуня была бодра как никогда и жаждала действий.
К полудню мороз усилился. На стеклах наросла ледяная корка.
Дуня засобиралась к тетке Фиме, но Марыська её удержала, сообщив, что по деревне теперь ходит Ефимон.
— Ему бы после Масленицы прийти. А он вот теперь заявился. Никак святочницы до себя позвали. От Ефимона одни неприятности да беды. Нельзя ему показываться, хозяюшка!
— С ним разговаривать нельзя! Глянет только — враз заморозит! — Звездочка приткнула к двери веник прутьями вверх. — Чур нас! Чур от его взгляда недоброго. Чур от его визита нежданного! Теперь не постучится. Мимо пройдет.
— Побереги себя. Пересиди от греха! — залопотал и Поликарп Иваныч. — Деревенские то все про него знают. Никто носа во двор не высунет. За коровушкой и кур
— Курями? У нас что — пополнилась стая? — удивилась Дуня.
— Мы тут посоветовались, ну и… — кикимора перемигнулась с домовым и потупилась. — Парочку мохноногих пушистиков еще попросили. У них хохолки такие смешные и милые. Ты не серчай, хозяюшка за самоуправство!
— Не серчаю я! — Дуня прошлась по комнатке, а потом решительно потянулась за новым полушубком. Стараниями Марыськи (и перьевой метелочки) он тоже появился совсем недавно. Как и новенькие угги.
— Куда?! — в один голос заблажили кикимора с домовым. — А ну как на Ефимона наткнешься?!
— Щелкну его по красному носу, — пошутила Дуня, примеряя угги и притопывая. — Классные! Как я сама не догадалась их попросить?
— Не пущу! — Марыська прыгнула к двери и пятнышко на лбу взблеснуло красным. — Ну зачем тебе лишние проблемы??
— Не нарывайся, Марыся! — нахмурилась Дуня. — Не заставляй меня применить силу!
— Прости, хозяюшка! Но тебе и правда лучше задержаться. Есть срочный разговор к тебе! Это очень важно! Поговорим — а там иди куда хочется.
— Что еще за разговор? — Дуня неохотно вернулась к столу. — Давай быстрее! У меня дела.
— Это ведь не ты говоришь, хозяюшка, — вздохнула коза. — Это в тебе кровь Домнина говорит! И не только она…
— Чего?
— Того! — Поликарп Иваныч бросился к Дуне в ноги. Сидящая у него на голове мышуха покрепче вцепилась в нечесаные волосы домовика и подхватила в унисон. — Не вели сгубить! Выслушай! Мы сразу приметили перемены! Меняешься ты, хозяюшка! Остановись, пока не поздно!
Дуня и сама заметила, что понемногу становится другой. Более жесткой. И безжалостной. Грубой. Но это не пугало — напротив, радовало её. Прибавилось силы. И умений тоже. Ведьме положено быть такой. Её должны все бояться.
— Не теряй себя! Послушай! — Марыська подбежала и села рядом. — Это ведь не только из-за крови. Вспомни свой сон!
— Про соломенного… и ляльку?
— Про них! То ведь знак тебе, хозяюшка. Моя вина — не сказала все сразу. Понадеялась, что как-то само разрешится.
— Такое само не решается! — пробурчал домовой.
— Не решается… — прошелестела следом кикимора, подавая Дуне что-то в стакане. — Вот, хозяюшка. Там для спокойствия настойка. Я самолично приготовила.
— Я спокойна, — соврала Дуня. Напоминание о сне разбередило страхи, она даже ощутила прикосновение соломы к лицу.
— Прими. Не противься. Лишним не будет. И послушай Марысю.
— Хорошо, — Дуня глотнула пахучий отвар и поморщилась от крепости. — Так что там со сном, Марысь?
— Подсказ то тебе. Напоминание. Об том, что дело завершить нужно. Не зря же я про Агапу намекала.
— Какое дело?
— Ляльку ты сделать должна. На замену соломенному. И чтобы от нее не зло шло — а добро!
— Соломы я тебе добуду, за то не переживай! — Поликарп Иваныч ударил себя в грудь кулачком. — Навязать кукляху дело нехитрое. Звездочка подскажет, что да как.
— Положим, я сделаю ляльку… — медленно проговорила Дуня, уже догадываясь, что последует дальше.
— Сделаешь, хозяюшка! Умение не сложное. — закивала Марыська и после некоторой заминки добавила. — Гораздо сложнее будет ее оживить.
— Я не стану никого убивать, чтобы завладеть сердцем! — Дуня нервно закружила по комнате. — И вы еще говорите, что я меняюсь! А сами-то хороши!
— Не надо убивать. Есть еще один способ. — Марыська переглянулась с остальными и понизила голос до шепота. — Сейчас все расскажу. Слушай внимательно, хозяюшка! Надо…