Елена Ликина – Замошье (страница 53)
— Сливки свойские, пробуй, хозяюшка! Намазывай на хлебушек побольше. А мед покупной. От метелочки твоей.
— Спасибо… — Дуня рассеянно кивала, отламывала от гренка по небольшому кусочку, жевала и не чувствовала вкуса.
Она задумала провести один простой эксперимент и хотела поскорее разжиться осиновой веткой.
— Ни сливок, ни меда не взяла. И греночку все колупаешь да колупаешь. — обиженно вздыхала кикимора. — А я специально для тебя старалась. Хотела угодить.
— И угодила! — пропыхтела мышуха, засовывая за вымазанную сливками щеку половину гренка.
Даже кулишок пропищал что-то неразборчивое, отдавая дань кулинарным талантам кикиморы.
— Очень вкусные гренки. — похвалила Дуня и слукавила, чувствуя себя немного виноватой. — Я перед полетом стараюсь меньше есть. Чтобы не укачало. Ты поела, Марыся? Когда полетим?
Коза пробурчала неразборчивое и зачерпнула еще сливок. Но Хавроний не дал как следует насладиться завтраком, пробухтел, что лучше бы им выдвинуться теперь. Чтоб ненастье в дороге не застало.
Пришлось Марыське отлепиться от гренков. Демонстративно вздыхая, она попросила домового проверить готовность ступы к полету. Звездочка тем временем собрала в корзину кокурки. А сверху положила большую присыпанную крупинками сахара козулю.
— Зачем нам булки?
— На случай, если колядующих встретите. Так-то они под вечер ходить начинают. Но мало ли. А козулю специально для тебя испекла, хозяюшка. Чтобы в дому достаток и лад были. Пусть тоже в корзине побудет. Может в полете попробуешь. Или для чего еще пригодится.
Дуня кивнула, поглощенная своими мыслями.
Набросив шубейку, выскочила во двор. Улыбнулась ясному еще утру. Черпнула снега, прожевала и поморщилась — так сильно свело холодом зубы! По расчищенной дорожке выбралась из двора — прошла немного в сторону одинокого амбара, но не увидела ни следов, ни движения. Изгородь была на месте. Никто больше не потревожил святочниц. А те так и оставались внутри.
Отличная работа! — похвалила себя Дуня. Все-таки не зря она вчера постаралась. Надо будет потом заглянуть к ним, поверить — чем заняты.
— Хозяюшка-а-а… — Марыська махала от калитки. — Пора-а-а!
Готовая к полету ступа нетерпеливо подрагивала. Домовой торжественно вручил Дуне метлу, а Звездочка — корзинку с выпечкой.
— Этой метлой можете и снег расчищать. В лесу сугробы поболе деревенских будут.
— Точно! Расчищать снег пустим… — Дуня задумчиво оглядела вытянувшихся в струнку помощников.
— Пустим хлопотуна! — деловито вклинилась Марыська. — Торчит при доме приживалом. Пускай отрабатывает. Будет нам тропку прокладывать. Принесешь его с чердака, Поликарпыч?
Погода благоволила полёту. Утро выдалось тихое. Сквозь серую мглистую муть пробивались робкие солнечные лучи.
Дуня твердой рукой направляла ступу к поднимающемуся впереди лесному массиву, все больше поддаваясь восторженному детскому ликованию.
Марыська, попискивая, просила не лихачить без необходимости, но Дуня и сама еще опасалась пускать ступу в галоп, хотя в глубине души ей очень хотелось попробовать.
Когда Марыська шепнула — пора! — Дуня легонько стегнула по деревянному боку, направляя ступу на посадку. Задев днищем макушки сосен и сбив несколько снежных шапок с ветвей, та благополучно ввинтилась в сугроб и замерла. Пока летели — хлопотун тревожно постукивал в мешочке да подчирикивал воробьем. Им и выпорхнул наружу, присел на снег да начал расти. Достигнув размеров здоровой дворняги — замахал крыльями, принялся загребать лапками снег. Дуня вручила ему растрепанную метлу, и работа закипела.
Процессом руководила Марыська, задавая нужное направление, и постепенно компания продвигалась все дальше в лес.
Дуня внимательно приглядывалась к деревьям. Сосны и ели она отличала легко, но остальные породы распознать не могла. Толстые и потоньше, высокие и низкие, полностью лишенные листьев они словно утратили индивидуальность — одинаково поскрипывали обледеневшими стволами, раскинув по сторонам застывшие на морозе голые ветви.
— Ты, хозяюшка, осину не выглядывай. Скрыта она. Ведьмы постарались. Когда доберемся до места — она покажется. Меня узнает и проявится. Ейными прутиками меня прежняя хозяйка любила постегать.
— Стегала тебя? — возмутилась Дуня. — За что??
— Да просто так. Чтобы место свое знала. Болтала поменьше. — Марыська едва слышно всхлипнула.
Дуня потянулась погладить завивающуюся между ушами шерстку.
Марыська уткнулась мордочкой в ладонь, подышала, и через секунду уже бодро затопотала за унесшимся за деревья хлопотуном.
— Близко осина, хозяюшка. Спина отзывается. Помнит. Почти пришли.
Наперерез им на тропинку вывалила толпа. Только что никого не было — и вот! Словно из пустоты появились с шумом и выкриками ряженые. Закрутились вокруг Дуни и Марыськи, топоча и напевая. На длинном шесте покачивалась золотая звезда.
Вывернутые мехом наружу тулупы, небрежно размалеванные хари, рога, торчащие из шапок-колпаков, проносились мимо, не давая себя как следует рассмотреть. От прилаженной к шесту огромной звезды струился нестерпимый по яркости свет.
Овсень, овсень!
Мы ходим по всем.
По всем домам, по всем дворам.
Кто не даст пирога — уведём корову за рога.
Кто не даст пышку — возьмём свинью за лодыжку.
Кто не даст пятачок, тому шею на бочок.
Кто не даст хлеба — уведём деда.
Прихватим и бабку
Коляде на шапку!
— Не шевелись, хозяюшка. — шепнула прижавшаяся к Дуне коза, а от пританцовывающих фигур отделилась та, что держала шест со звездой — худая и длинная, в белой рубахе до земли. Грубо расписанная синим и красным деревянная маска сунулась к Дуниному лицу, дохнула хлевом и серой. В прорезях полыхнули багровым отсветы далеких костров. Что-то древнее, непостижимое потянулось оттуда к Дуне, зашептало: «Оставайся с нами! Оставайся! Оставайся с нами, сестра!»
И толпа грянула следом:
— Оставайся с нами! Оставайся с нами! С нами! С нами!! С нами!!!
— А кому кокурок? Кому козулек? — бодрый голосок Марыськи вовремя разорвал невидимую связь. Коза метнулась к фигуре, поклонилась и сунула ей румяную булочку, щедро обсыпанную сахаром. — Вот тебе, Коляда, от нас угощение! Козулька непростая — на радости замешанная, на удачу испеченная! Откушай, испробуй! Прими не благословясь, откушай не перекрестясь!
— И нам! И нам! И нам! — загалдели ряженые, прерывая пение.
— И вам по ртам! Разбирайте! На всех хватит! — Марыська приткнула корзинку с кокурками на землю, и ее тут же подхватила чья-та мохнатая когтистая лапища.
— Щедро. Щедро. Щедро. Отдарила, одарила, одарила… — выдохнуло с налетевшим ветром, и не стало фигур! Осыпались густым колким снегом и пропали! Лишь осталась лежать на земле потускневшая звезда, косо прилаженная на деревянную палку.
— Не трогай ее! — предостерегла Дуню Марыська. — Это летавица…
— Летавица??
— Она. Зазевалась, бедная. Или сманил Коляда. Не пожалел сердешную.
— Это был…
— Коляда со свитой. Видала костры в очах? Так бы туда и затянуло. Мы еще легко отделались, хозяюшка. Спасибо Звездочкиным кокуркам. Пошли скорее отсюда. А то ведь вернутся еще.
— А летавице помочь?
— Ей уже никто не поможет. Пошли.
Дуня оглянулась на звезду, но та почернела и съежилась, провалилась глубже в порыхлевший снег.
Снова сделавшийся невидимым хлопотун призывно махал метлой из-за стволов. И Дуня с Марыськой заторопились к нему по расчищенной тропинке.
И выглядела совсем иначе, чем представлялось Дуне.
Осина походила на согнутую от времени старуху, с искривленным стволом и поникшими к земле ветками.
Серо-белую поверхность ствола почти сплошняком покрывали красноватые бородавчатые наросты.
— Ведьмы отметины понаставили, — Марыська не стала подходить к дереву близко. — Когти точили, каждый свой прилет так помечали. Ты тоже черкни ногтем, хозяюшка — мол была здесь. Ветку брала. Положено так.
— Кем положено?
— Да уж издавна тянется. А когда пустого места не останется — на новую осину переберутся.