Елена Ликина – Замошье (страница 43)

— Может и так. Но поостеречься лишним не будет. ты под ноги-то гляди. Хозяюшка. С тропки не сходи. Будь внимательна!

Дуня рассеянно покивала — при всем желании она не смогла бы сойти с тропинки — просто было некуда. По сторонам тропинки густо торчали сухие былки травы.

— Ты внимательнее погляди, хозяюшка. Неужели не примечаешь ничего?

— Трава… Наледь… — пропыхтела Дуня, плотнее закутываясь от ветра. Сопротивляться ему было трудновато. А ведь ей еще приходилось тащить за собой заторможенную Снегурочку!

— А еще?

— Что еще? — хотела поинтересоваться у козы Дуня, и вдруг увидела!..

Вся трава была затянута поверху, словно проволокой, тонкими красными нитями, сплошь усеянными многочисленными точками-присосками. Рассмотреть их на расстоянии было сложно — каждая была чуть больше макового зерна, и все же Дуня готова была поклясться — что они нацелились на них — невидимых! И ждут, что кто-то непременно оступится и шагнет в траву.

— Что это??

— Ловушка. Люди сюда дорогу позабыли. Но иногда занесет кого-то по недомыслию. Кроме девок и мужики забредают. Упрямцы из неверующих. Тут им и конец. Ловко обставлено, да? Домнина работа.

— Зачем ей?

— Зелья свои она на крови замешивает. А мясо…

— Не говори! Не хочу! — Дуня тяжело сглотнула и вскрикнула, когда мышуха — словно специально! — пролетела пушистым шаром низко-низко, едва не зацепив крылом траву. За ней метнулось красным щупальцем она из нитей, но не успела ухватить.

— Вот тебе! Съела? — мышуха кувыркнулась и взмыла в небо.

А Дуня выдохнула и потащила Снегурку дальше.

— Пошла! Пошла! — бормотала Марыська, подталкивая ту сзади. — Шевелись! Не спи! Шевелись! Не спотыкайся!

Ноги оскальзывались на покрытой ледяной корочкой земле. Ветер гудел недовольно, швырял в лицо колючие капли, рвал с головы платок, выл разозленным зверем.

Дуня подумала, что ветер наслала Домна Адамовна, но Марыська тут же успокоила — заявила, что здесь так всегда. Потому как место нехорошее.

Останавливаясь передохнуть, они постепенно добрели до вершины, и перед ними открылся вид на обе деревни и дальний лес.

К подножию холма лепилось несколько убогих домишек. На продавленных крышах росли тощие деревца и топорщился ветками чахлый кустарник. Печь топили лишь в одном из домов — он стоял особняком, возле небольшой рощицы. За нею шла полоса поля, а дальше снова начинались дома. Дуня насчитала целых пять. Один — судя по прочной на вид, широкой крыше казался вполне жилым и скрывался за высоченным забором. Остальные походили на притулившиеся друг к другу сараюшки. Возможно, и были таковыми.

— Сараюшки и есть. — подтвердила Марыська. — Кроме Домны в Перге больше никто не живет. Зато в Подовражье кое-кто подзадержался. Туда и направимся для начала.

Спускалось уже полегче. И они быстро преодолели расстояние да заброшек.

— Клохтун с трихой нам без надобности. — рассуждала коза, труся мимо темных мрачноватых срубов. — Лиховодок тоже обойдем. К нам-то они не сунутся. Не увидят. Но по сторонам всё же поплюй, хозяюшка. От прилипчивых взглядов.

Дуня послушно поплевала, хотя никого подозрительного в окнах не заметила. Только черные глухие провалы без стекол.

— Как к Агапе зайдем — поменьше говори. — продолжала наставлять Марыська. — Больше слушай. Поняла?

Дуня кивнула. Ей же лучше. Если Марыська хочет вести переговоры сама — пускай ведёт.

Агапа жила в доме у рощи.

Марыська уверенно стукнула в дверь и когда раздалось дребезжащее: «Входите», первая переступила через порожек.

Дуня шагнула следом в холодные сени, и сразу решила оставить Снегурку там. А мышухе велела за ней приглядывать.

Из следующей комнатушки уже доносился льстивый голосок козы и ответное поскрипывание хозяйки. Когда взаимные приветствия завершились, Агапа позвала Дуню:

— Чего встала, дева? Проходи к нам. Не съем тебя.

Видеть Дуню она никак не могла — стояла к двери спиной и размешивала что-то в котелке. А непрогляд на сильную ведьму не действует- вспомнила Дуня слова коза и прищёлкнула пальцами, прогоняя пелену.

— Вот и правильно. Нечего тут туману напускать. — каркнула бабка, продолжая возиться с котелком. Возле него в закопчённом чугуне что-то пофыркивало и ворчало.

Дуня переглянулась с Марыськой и вошла. Поздоровалась с почтением и на всякий случай поклонилась.

— Третья пускай в сенях дожидается. И мышь вместе с ней. Покуда не обратилась полностью — еще растает. Это я мерзну даже у печки. Она — иное дело.

— Как вы… — начала было Дуня и прикусила губу, вспомнив Марыськину просьбу.

— Доживешь до моих лет — поймешь. Если сможешь. — Агапа захрипела от смеха и медленно повернулась. Длинный нос-сучок, которым она перемешивала варево, нацелился Дуне в грудь. — Вижу, где твоя сила. Робким воробышком в ком собралась. Дрожит-трепыхается. Опасишься, что отберу?

— Не боюсь. — Дуня заставила себя смотреть в темноту, плавающую в узких, без зрачков бабкиных глазах.

— Теплая. Живая. Мягкая. — прошамкала Агапа, подступая. — Зря не опасишься. Ох, зря.

Лицо ее походило на выструганную из дерева маску, из-под косынки торчали редкие клочки волос. Висящая как на вешалке хламида спускалась до пола. Нога отстукивала по доскам — тырр-тарр, тырр-тарр, тыррр…

— Баба Агапа! — Марыська прыгнула навстречу бабке. — Хозяюшка моя молода и неопытна. Но силой пользоваться умеет!

— Вот и проверим…

— Надо ли? Слыхала я, что ты гостей по правилам встречаешь! Непременно накормишь, напоишь…

— Накормишь… напоишь… — проворчала бабка, приостановившись. — Что же… Коли голодные — и накормлю, пожалуй.

Дуня предпочла бы не пробовать чужую еду, но Марыська уже расположилась за низким, походящим на скамью, столом и поманила ее к себе.

— Присядь, хозяюшка. Отдохни. В ногах правды нету.

Делать нечего. Дуня присела на краешек тяжелого табурета, но расслабиться не смогла — все поглядывала на Агапу, ожидая очередного подвоха.

— Вот вам! — бабка бахнула об стол горячим чугуном, бросила пару деревянных ложек, показала жестами, что можно начинать есть.

Внутри чугуна оказалась полужидкая комковатая каша без соли, без сахара и без масла. Дуня повозила в ней ложкой, подчерпнула немножко и зачем-то понюхала.

Марыська же смело загребла полную ложку, прожевала, не торопясь, и рассыпалась в льстивых комплиментах.

— Хороша кашица. Из овса варена?

— Из овса.

Марыська задумчиво покивала.

— А на какой водице? Болотиной немного потягивает.

— Долго мне до болота шагать. Из колодца водица.

— А что за добавочки к ней?

— Будто не поняла? — бабка перевела взгляд на притихшую мышкой Дуню. — Чего губы сушишь? Пробуй!

Дуня вздохнула и осторожно слизнула налипший на ложку комочек.

Погоняла во рту, улыбнулась через силу. Похвалила, хотя внутри все восстало против затхлого привкуса сырости и гнили. Чтобы не разгневать бабку, воды попросить не решилась. Сидела, уставясь в столешницу и лихорадочно пытаясь успокоить себя, что это не отрава.

— Глянь-ка… смогла… выдержала… — Агапа внимательно наблюдала за Дуней. — Ну, раз не плюнула — можно и поговорить.

Она снова проковыляла к печи и вернулась обратно с закопченным чайником в руках. Плеснула из него в треснутый стакан чего-то темного и горячего. Пододвинула к Дуне, чтобы выпила.

Дуня понюхала и отставила стакан. От пойла отдавало железистым, противным. Желудок отозвался предостерегающим спазмом, что пить такое не следует.

— Спасибо. Мне… мне не хочется.

— Пей! — Агапа ткнула носом-сучком в стакан. — Чтобы ни капли не оставила. Иначе не помогу!

Марыська едва заметно слонила голову, и Дуня глотнула и закашлялась. Напиток отдавал незнакомыми ягодами и чем-то еще — непонятным и горьким. Дуня собралась поинтересоваться о составе, но закружилась голова.

— Чего побледнела, дурында? — вороной прокаркала Агапа. — На пользу мое питье. Поняла?