Елена Левашова – Загадай меня (страница 22)

– Звони маме, пусть приезжает, помогает тебе. Ничего, Варенька. Родишь малышей, а там… может, найдется парень твой. Все образуется, но ты руки не опускай.

– Хорошо, Валентина Дмитриевна, не буду… унывать. – Кладу руки на живот. Мои малыши… мои маленькие, как же я вас люблю! Как и папку вашего! Что бы ни произошло, я все преодолею… Только бы Феденька нашелся.

– Вот заключение. Сейчас девочки тебя в палату отвезут. Тебе помогает кто-то? Подруги есть? Вещи же надо привезти, халатик, предметы гигиены. Ты тут недели на две, настраивайся на отдых и сохранение, Варвара Поленкина!

– Есть, сейчас соседке по комнате позвоню.

Валентина улыбается и снимает очки. Вздыхает облегченно и протирает стекла краешком халата. Затем протягивает мне бумаги и поднимается с места, чтобы позвать ожидающих в коридоре медсестер. Я вытираю с живота гель, заправляю майку в джинсы, поправляю свитер, чувствуя некоторое облегчение. Все же лучше знать о диагнозе, чем не знать ничего… Даже сесть получается – уже хорошо!

В коридоре слышатся голоса, звуки шагов, скрипы. Какая-то странная возня, больше похожая на студенческую суету, чем на спокойную больничную атмосферу.

Двери с треском распахиваются, и в проеме вырастает зареванная Беккер… Под глазами у нее змеятся черные дорожки от туши, растрепанная гулька висит на плече. Не успеваю я охнуть от изумления, она швыряет сумку в сторону и бросается передо мной на колени…

Глава 26

Варвара

– Уберите от меня эту чокнутую! – кричу истошно, отбиваясь от Лики. Она ревет и целует мои колени, распластавшись на полу. Ползает, повторяя «прости, прости, прости…». Словно пленку заело. – Лика, я не хочу тебя видеть. Мне плохо… Ты пришла не вовремя.

– Прости, Варенька. Это все я… Я так виновата перед тобой. – Всхлипывает Беккер.

– Что это тут за безобразие?! – гремит Валентина Дмитриевна, распахнув дверь следом за Ликой. – Кто эта девушка? Что здесь происходит?

– Я хочу в палату… – скулю, чувствуя, как симптомы возвращаются. Живот начинает тянуть, голова кружится. – Мне плохо… опять. – Ложусь на кушетку и кладу ладони на живот. Господи, еще не хватало потерять малышей из-за спектакля одного актера в лице Анжелики Беккер.

– Девушка, покиньте кабинет, пациентке плохо, – строго произносит Валентина Дмитриевна.

– Но я… хочу помочь. Может, что-то нужно? Я попозже приду. – Лика протяжно вздыхает.

– Покой ей нужен и отдых. Сами тут… разбирайтесь в своих отношениях. А сейчас я Поленкину в отделение отправлю.

– А какое отделение? – не сдается Лика.

– Отделение патологии беременных, на четвертом этаже.

Беккер бросает на меня полный вины и сочувствия взгляд и уходит. Я снова вижу белый потолок и голубые стены, лица персонала, сливающиеся в цветную картинку. Я слишком слаба, чтобы скандалить с Ликой или просить ее не приходить. Может, нам вправду стоит поговорить?

Меня определяют в просторную четырехместную палату. Аккуратно перекладывают с каталки на кровать и уходят. Соседки здороваются и приветливо предлагают мне присоединиться к чаепитию. А мне, верите, так хреново… Голова кружится, по телу струится слабость, да еще и на душе кошки скребутся… Не хочу ни с кем разговаривать, знакомиться, пить чай… Вот от еды бы я не отказалась! Называю девушкам свое имя и отмахиваюсь от чая, сославшись на плохое самочувствие. Отворачиваюсь к стенке, прикрывшись больничным одеялом. На экране мигает оповещение о входящем сообщении: Майка Малинина! Ну наконец-то, вспомнила о подруге! Мне нужна пижама, чистая одежда, предметы гигиены.

– Как ты там, Варюш? Вещи привезу тебе чуть позже. Вкусную еду не обещаю, – и грустный смайлик.

– Спасибо, Малинина. У меня будет двойня, представляешь? Хочу сказать у нас, но… Знала бы ты, как я переживаю за Федьку! Очень скучаю за ним.

– Понимаю, Поленочкина. Крепись, думай о детях. Это так здорово! Зато отмучаешься за один раз. Варька, к тебе не приезжала Беккер? Она та-ак восприняла это все! Я думала, у нее припадок случится.

– Приезжала. Мне было так плохо, Майка. Я прогнала ее. Не до разговоров сейчас. Ладно, пока. Жду тебя, Малинина.

Откладываю телефон и жду вызова на осмотр. К моему счастью, сердобольная работница столовой оставляет для меня ужин. Рыбная запеканка, водянистое пюре и консервированный зеленый горошек. Фу-у-у! Я ковыряюсь вилкой и пытаюсь что-то съесть. Ешь, Варюха, думай о детях! Мне хочется в душ, переодеться, воспользоваться туалетом (желательно, комфортным), но больше я желаю что-то узнать о Феде. Беспокойство свербит меня, как жучок-короед.

Врач назначает кучу анализов, осматривает живот, сокрушаясь по поводу моей бледности и худобы, цокает, охает, а потом устанавливает капельницу.

Я терпеливо лежу, искренне желая поскорее избавиться от колючего шерстяного свитера, злюсь на запаздывающую Майку, дремлю, ерзаю на скрипучем клеенчатом матрасе, пока меня не вырывает из задумчивости голос… Беккер! Опять она!

– Варенька, не прогоняй меня. Пожалуйста, – тараторит она. Бабуля сварила куриный бульон с клецками, я еще тут… вещи тебе принесла. Маечка собрала. – Она поправляет аккуратную гульку и прячет ноги в бахилах под стул.

Ах, Маечка? Еще одна… предательница. Сговорились, значит? За моей спиной сговорились!

– Давай свои клецки, Беккер. Я такая голодная… А ты… благодари Элеонору Альбертовну.

– Кушай, кушай, моя хорошая, – Беккер натужно сглатывает и протягивает мне ложку. – Хлебушек надо?

– Давай.

Соседки по палате странно косятся на нас, а потом выходят в коридоре, подхватив верхнюю одежду. «Варюш, мы пойдем прогуляемся, там такая погода хорошая!» – сообщают они и оставляют нас наедине.

Я чавкаю, пью бульон прямо из тарелки, а Личка молчит. Не выносит мне мозг лекциями о культуре питания, не закатывает глаза, не сокрушается о моей невоспитанности… Смотрит с такой болью, от которой щемит сердце…

– Я все, Беккер, – отдаю ей пустой пластиковый контейнер. – Поблагодари Элеонору Альбертовну.

– Прости меня, Варенька. Я дрянь, свинья… Я совершила такую подлость… И, если, ты решишь не общаться со мной больше, я пойму. Я и сама себя ненавижу. – Громко всхлипнув, Лика опять падает передо мной на колени.

– Я слушаю тебя, Лика. И… поднимись ты уже.

– Тогда… у тебя в комнате я отправила с твоего телефона сообщение, – начинает она, виновато потупив взор.

– Так я и знала! Федя неспроста перестал мне отвечать! Что ты ему написала? – вскрикиваю я.

– Не ему. Я написала себе, как будто это ты мне пишешь: «Федька мне не нужен. Приедет – скажу, что не люблю. И в постели он полный ноль». Вот так… дословно. – Лика закрывает лицо руками.

Я ошарашенно молчу. Как. Она. Посмела?

– Лика, уходи. У меня нет слов… Еще и про постель… Мамочки, какое унижение.

– Прости, Варенька. Я… я была так обижена и зла, я…

– Ты убила его, Лик. Из-за своего эгоизма! И детей его оставила сиротами. Кто знает, куда он после этого мерзкого скрина пошел? Может, ему жить не хотелось…

– Детей?

– У меня двойня. Уходи… Наверное, мне недостаёт мудрости и прощения, чтобы тебя понять. Ты думала, он полюбит тебя после этого? Поблагодарит? Что он тебе ответил? – рявкаю. Личка молчит. Стыдливо опускает глаза и шмыгает носом.

– Что, Лика?

– Спасибо за то, что открыла правду. Так он ответил. Господи, Варя, я и сама себя никогда не прощу… Я чудовище.

– Уходи, Лика. Не хочу видеть тебя.

Она медленно поднимается с места, растягивая прощание на долгую минуту. Собирает ложки, выкладывает на тумбочку посуду и мандарины, цепляется за малейший повод, чтобы остаться подольше. Я отворачиваюсь к стене и душу предательские слезы. Жду, когда скрипнет дверь и стихнут ее шаги. А потом начинаю выть, как раненое животное… Мне кажется, только сейчас я осознаю, что больше никогда его не увижу…

Глава 27

Фёдор

– Вот координаты делянки, – Саныч тычет грязным обветренным пальцем в карту. – На месте вас будет ждать Барсуков Анатолий Иванович, в простонародье Иваныч.

– Все ясно, спасибо, – кивает Венька, бросив на меня грустный взгляд. Его можно понять – до места нам топать метров триста – четыреста, а мороз с каждой минутой крепчает.

– У Иваныча теплый домик, – успокаивающе протягивает Саныч. Кряхтит и откашливается, наполняя зимний воздух запахом крепкого табака. – Сварит вам мяса или супец приготовит. Он это дело любит! Кхе-кхе!

Мы сухо прощаемся, водружаем на плечи рюкзаки с сухим пайком и кое-каким инструментом, спускаемся с крыльца добротного бревенчатого дома – «базы». Мороз царапает обветренные щеки, кусается ледяными зубками, стремясь забраться под одежду. Я столько вещей одновременно никогда не носил! Термобелье, две пары шерстяных носков, толстый свитер, шарф, маска на лице от обморожения… Венька подзывает Илью Михайлова и Валерку Дроздова, важно их инструктирует, проверяет рюкзаки и командует, бросив тоскливый взгляд на домик:

– Все из-за тебя, Горностай. Кто тебя за язык тянул соглашаться идти на самую дальнюю делянку?

– Хватит, Венька, – хмурюсь я. – Зато заплатят больше. К тому же мы три недели работали почти рядом с базой.

– Да уж, все нормальные люди уже смотали удочки и убрались отсюда по домам, один ты готов зарыть себя в этом лесу! И все из-за глупой девчонки! Вахтовиков осталось раз, два и обчелся!

– Пошел ты… – сплевываю сквозь сжатые зубы и устремляюсь вглубь леса.