Елена Левашова – Загадай меня (страница 24)
Я не знаю, куда бегу. Черные стволы деревьев сливаются в сплошную грязно-серую массу, из носа бесперебойно течет и сразу же примерзает к губам… Дыхание сбивается, в глазах темнеет. Искоса замечаю зарубки на деревьях. Протираю глаза влажной варежкой. Черт, это точно зарубки – едва заметные белые полоски, оставленные кем-то, кто… находится совсем рядом.
Сбрасываю с плеч усталость и бегу по следу. От одной зарубки метров двадцать – тридцать по прямой, затем следующий ствол и белая зарубка на нем. Рядом люди – совершенно точно. И об этом догадываются мои преследователи – улюлюканье и стрельба прекращаются, а полозья саней совершают крутой разворот. Я лишь слышу это, потому что боюсь обернуться и получить пулю в лоб. Трусость, скажете вы? Возможно, но куда большая глупость – вступить в неравный бой и умереть.
Звуки стихают, и воцаряется морозная звенящая тишина. Наконец, я один. Остается идти по зарубкам и обнаружить в чертовом лесу кого-то живого.
– Э-э-эй! Есть кто живой? – кричу, утирая примерзшие к подбородку сопли. Лицо не спасает даже маска. От насквозь промокшей ткани кожа замерзает еще быстрее.
Бреду в глубь леса, наконец-то замечая открывшую передо мной картинку зимней сказки. Глубоко дышу, усмиряя сердцебиение и возвращая покой. Я оторвался, вот что главное… Оборачиваюсь, чтобы убедиться в очевидном: вокруг меня ни души. Только глубокий снег, свист ветра, пролетающие над головой птицы. Снег пестрит разнообразными следами, только человеческих здесь нет. Но зарубки же кто-то оставил? Моему упрямству можно позавидовать: я упорно топчу сугробы, идя по меткам. Через полчаса ходьбы деревья заканчиваются, открывая взору крутой обрыв. Что за… фигня? Где домик и следы жизни? Не может же кто-то жить в овраге?
– Тьфу! – сплевываю сквозь зубы и ступаю вдоль оврага. Всматриваюсь в туманную даль, стараясь разглядеть струящийся в небе дымок или охотничий домик. – Главное, я вырвался. – Успокаиваю себя. – Убежал от этих ублюдков. С остальным разберемся.
Топчу снег, чувствуя, как нога вязнет в какой-то яме или… Вокруг лодыжки с хрустом захлопывается капкан. Я дергаюсь, взрывая тишину леса истошным воплем. Чувствую, как хлынувшая из раны кровь пропитывает носки и валенки. Валюсь на снег, пытаясь стянуть металлические зубья с ноги и падаю в овраг…
Качусь кубарем, сгребая на пути ветки, камни, глыбы мерзлого льда. Останавливаюсь, искренне надеясь, что это конец пути, но подо мной что-то ломается – ветка, удерживающая от падения в более глубокую пропасть… С криком лечу и падаю на землю, пронзая тишину звуком глухого удара. Я устал бежать и бороться, скрываться от преступников, как беглая собака. Устал чувствовать обиду, негодование и боль, злость на весь мир за свои неудачи. И сейчас я вижу серое небо, сыплющее в меня хлопья снега, и ничего не хочу… Устал… Тело дрожит от боли во всем теле, валенок насквозь промокает от крови, глаза застилает блаженная тьма… Может, это и есть смерть? Ничего не чувствую и не могу пошевелиться… Впору поразмышлять о жизни, как Андрею Болконскому, встретившему дуб. Веки становятся тяжелыми, тепло стремительно покидает тело. Если умирать, то с песней… И мыслями о той, которую так люблю…
– Варька, я люблю тебя… – хриплю в тишину. – Я такой дурак, прости меня, что не смог стать для тебя кем-то большим, чем просто другом… Видит бог, я пытался.
Меня душат предательские слезы об упущенных возможностях, невысказанных словах… Глаза щиплет, а из груди вырываются слова песни. Как же я хотел ей спеть наедине… Целовать ее, ласкать, а после спеть:
Откликнись же на голос мой, прошу!
Услышь меня!
Сквозь ветра вой и шум дождя – кричу, зову.
Услышь меня!
– Услышь меня… Услышь меня. – Давлю из себя слова, а потом смыкаю глаза, ощущая в теле молниеносно растущую слабость.
Наверное, я засыпаю или теряю сознание… Когда в бок упирается что-то острое и твердое, я вздрагиваю, как от электрического разряда.
– Тихо, Джина, тихо! Место! Напугаешь тут нам… Кто это здесь у нас? – звучит возле уха мужской голос.
По лицу скользит лучик фонарика. Разлепляю глаза, встречаясь с чернильными сумерками обрушившегося на меня неба. Звезды едва различимы. Я что пролежал здесь до ночи?
– М-м-м… – пытаюсь встать, но тело простреливает острая боль.
– Тише, сыночек, тише. Видишь меня? – над моим лицом вырастает лицо старика – густые, почти белоснежные брови, мужицкая борода топором, шапка-ушанка, шерстяной шарф, обмотанный вокруг шеи в два оборота.
– Вижу.
– Я Александр Федорович, живу неподалёку. Встать можешь?
– Нет.
– Разберемся. Джина, зови Сильвера! – командует он огромной, похожей на медведя собаке. Та послушно заливается лаем, и на ее зов бежит крупный хаски. – Зовут-то тебя как?
– Федор, – блею, как раненый олень.
– Как папку моего! Сейчас погрузим тебя в сани и отвезем в домик. Ничего, Федька, прорвемся… Повезло тебе, что дед Саша мимо проходил.
Я стискиваю от боли зубы, когда Александр Федорович снимает с ноги капкан, а потом затягивает меня на низкие, застеленные старым ковром сани. Садится рядом, запрягая собак.
– Держись крепче, Федька, едем домой. Ночью обещают метель!
Глава 29
Фёдор
Сани бегут по пышному снегу, поскрипывают, подпрыгивают на ухабах, унося меня в неизвестность. Зимнее небо с тускло мерцающими звездами, верхушки деревьев, крупные хлопья снега – картинка кружится перед глазами, как музыкальный мобиль, успокаивает, убаюкивает… Смыкаю веки, сосредоточившись на разливающейся по телу боли… Слышу стариковский голос Александра Федоровича, подгоняющего собак. Он звучит громко и твердо, а потом растворяется в вое зимней вьюги…
– Эй, Федя, просыпайся, приехали, – вздрагиваю от голоса старика и безуспешно пытаюсь встать. – Ммм…
– Тише, не торопись, милок. Фу, Джина, перестань!
Шершавый собачий язык прохаживается по моей щеке, оставляя влажный след. Приподнимаю слабую кисть и треплю огромную голову маламута. (Аля?скинский маламу?т — порода ездовых собак аборигенного типа, предназначенная для работы в упряжке, одна из древнейших пород собак. Своим названием Аляскинский Маламут обязан племени Малемиутов. Примечание автора).
– Руки двигаются, уже хорошо, – кряхтит Александр Федорович. – Я сейчас тебя в дом затяну, Федор. На ковер переложу и затяну. Ей-богу, справлюсь!
– Вы простите меня… Честное слово, я бы сам… Да только не могу пошевелиться. Спина болит очень, – пытаюсь оправдаться, да только дед меня не слушает.
Мостит на снегу «устройство для затягивания» и аккуратно меня перекладывает.
Через некоторое время я оказываюсь в просторной бревенчатой избе – душной, наполненной ароматами меда и трав. Дрова в печке звонко потрескивают, пищат и взрываются, отдавая комнате живое тепло. Дед укладывает меня на низкую койку с твердым матрасом. Из груди старика вырываются хрипы, на лбу выступают капельки пота. Он устал таскать меня – здорового высокого парня, превратившегося в кусок неподвижного мяса! Черт! Мне стыдно доставлять деду столько хлопот, но, видит бог, я и вправду не могу пошевелиться.
– Простите… простите за неудобства.
– Молчи, Федька, – задыхаясь, произносит он. – Сейчас накормлю тебя, а потом осмотрю.
– А… вы врач?
– Медбратом работал в реанимации по молодости, – отвечает Александр Федорович. – Оленину ел когда-нибудь?
– Нет. – Качаю головой. – Есть очень хочется, сейчас быка бы съел.
– Это хорошо. Покушаем крепкого бульончика с сухариками. Потом помою тебя, осмотрю. Все хорошо будет.
За окном воет метель, снег скребется в окна, а возле горящей печки сохнут собаки. Поскуливают и царапают бревенчатый крашеный пол когтями. Старик моет руки в металлическом тазике возле печки, подхватывает его и, прихрамывая, идет к выходу. Толкает дверь, впуская облако морозного пара, и выливает воду за порог.
– Метель нешуточная! С трудом дверь открыл. Завтра выйти, боюсь, не сможем. – Извиняющимся тоном произносит он.
– Как же так? Сообщить же надо о моем исчезновении? Я на базе работаю у Саныча.
– Вот это ты… вышел погулять, – присвистывает он, оглаживая бороду. – Далеко зашел… База почти в семи километрах отсюда. От браконьеров бежал? Оборзели, суки. Пугают местный народ, совести нет у них. – Старик грустно вздыхает.
– Да, от них. Мне поручили сообщить о происшествии егерю, но охотники… они…
– Да не волнуйся ты так, Федя. Я десять лет в лесу живу и то… теряюсь, путаюсь в тропинках.
Александр Федорович греет в печке кастрюльку с бульоном. По комнате распространяется аромат дичи, а мое тело, наконец, начинает оттаивать. Пальцы ног покалывают, лицо щиплет. Раненая нога пульсирует от тянущей, усиливающейся боли – на морозе она не так ощущалась.
– Ммм, – мычу, стесняясь орать в голос.
– Сейчас, Феденька. Покушай сначала, сынок, – Александр Федорович садится возле меня на крепкую деревянную скамейку и протягивает ложку.
Я жадно пью бульон, жую ароматное мясо, беспрестанно благодаря Александра Федоровича. Как же мне повезло… Господи, если бы не он, сейчас меня доедали дикие звери…
– Спасибо вам. Ох…
– Давай-ка разденемся. Водичка уже, поди, нагрелась. – Покряхтывая и напевая под нос, старик бредет к печи и снимает эмалированное ведро. Замачивает в воде сухие листья и тянет посудину поближе ко мне.
– Не стесняйся, сынок. Нечего тут стесняться, – певуче произносит Александр Федорович, стягивая с меня одежду. Он опускает в ведро сложенную марлю и начинает меня обмывать. – Сейчас оденем тебя в мою одежду – чистую и сухую. Носил когда-нибудь стариковские вещи? – пытается меня отвлечь старик.