Елена Левашова – Только вернись (страница 27)
Меня укладывают на кушетку и везут в операционную. Порывисто тянусь к золотому крестику на груди и молюсь о своей жизни… Наверное, перед лицом опасности так ведут себя все люди? И у меня срываются с губ лишь просьбы о прощении…
– Кара! – Глеб встречает меня в коридоре.
– Лерочка, детка.
Удивленно поворачиваюсь, заслышав голос Нины Ильиничны.
– Дорогая моя, прости нас с Андреем. Мы очень виноваты перед тобой. Я уверена, что все пройдет хорошо. Мы тебя очень ждем, я присмотрю за Милочкой, не волнуйся, – произносит она со вздохом. – Она сейчас с Юленькой у нас дома. Играет, бегает. Андрюша песок заказал, завтра привезут и песочницу установят.
– Спасибо вам большое. Хорошо, что вы ее не взяли. Миланка бы испугалась и плакала.
Нина Ильинична протягивает ко мне руки и гладит по лицу. Смотрит с нескрываемыми волнением и нежностью. Вскидываю ладонь и слегка пожимаю руку свекрови в ответ. К черту месть и прошлое… Не хочу больше так… Не желаю просить у бога прощение за ужасные мысли, поступки и бояться, что он не простит. Кто я? Просто человек, женщина… Он столько всего мне дал для радости и счастья, а я размениваю его блага на месть и злобу… Не хочу так и не буду…
Присутствие близких притупляет страх. Глеб ободряет меня, как и Нина Ильинична. Они пытаются отвлечь меня разговорами или вопросами о всякой ерунде. Врач тактично прерывает нашу беседу коротким «пора». Вот и все…
Считаю до десяти и отключаюсь, а когда просыпаюсь, вижу яркий свет над головой. Слезы выедают глаза и щиплют кожу.
– Каролина, ты как? Давай-ка, детка, приходи в себя. Ты меня видишь?
– Д-да… Холодно. И ярко…
– Это от наркоза. Спать нельзя, моя хорошая. Давай-ка, открывай глазки. Сейчас в реанимацию поедем. У тебя теперь новый клапан, все прошло хорошо.
– Мне теперь все… можно? – шепчу прерывисто.
– Да. Заниматься спортом, нырять, бегать… Все, что хочешь. На клапан дается пожизненная гарантия. Будь здорова, красавица.
– С-спасибо вам… Спасибо. Я пить хочу.
– Пока нельзя. Потерпи полчасика. Там тебя родные ждут, так что время пролетит незаметно.
Меня везут в палату. Над головой кружится мозаика из потолочных светильников, дверных проемов, коридоров, смазанных лиц медицинского персонала. В палате я вижу счастливые лица близких и понимаю, что несмотря на жгучую боль в груди и саднящую в месте разреза, головокружение, слабость, желание закрыть глаза – мне хорошо!
– Кара! Родная моя, любимая, – бросается ко мне Глеб. – Тебя совсем скоро выпишут. Денька три полежишь, и я тебя заберу.
– Лерочка моя, дочка. Я останусь ухаживать, – оживляется Нина Ильинична.
Они садятся возле меня и не дают уснуть – гладят, задают вопросы или, напротив, что-то рассказывают. А потом в двери врывается маленький вихрь по имени Милана… За ней сдержанно ступает Андрей Максимович. Наверное, это и есть счастье, когда вся семья в сборе?
Глава 43
Каролина.
Я чувствую себя крайне неловко – тело опутывают какие-то провода, из разрезанной грудины виднеется дренаж. Горло саднит от дыхательной трубки, которую медсестра уже успела из меня вытащить. Цепляю край простыни и натягиваю ее почти до шеи – меня знобит, да и не хочется, чтобы близкие заметили мочевой катетер…
– Лерочка или… Каролина, как тебя теперь называть, дочка? – Андрей Максимович неловко выуживает из-под стола табуретку и садится рядом.
– Наверное, Каролина… Я уже привыкла к этому имени. Но с этим тоже… есть проблема.
– Пап, может, не будем ее мучить разговорами? Кара, ты как? Когда можно садиться? – обеспокоенно протягивает Глеб, присаживаясь рядом.
– Через два дня. А через неделю меня выпишут. Я… Месяца два я буду принимать препараты, избегать физических нагрузок, а потом… Врач сказал, что я смогу прожить с новым клапаном триста лет.
Голос звучит хрипло и слабо, но чувствую я себя неплохо. Спокойно и счастливо, несмотря на временные трудности. – Это же замечательно! – в унисон произносит семья.
– Милочка моя, родная. Тебе не страшно? – переключаю внимание на дочь.
– Мамуля, нет. А тебе? Тебе не было больно? – малышка решительно отодвигает от меня папу и дедушку, а потом плюхается рядом.
– Мила, так нельзя, у мамы там шов, – спешит ее остановить Нина Ильинична. – Глебушка, ты оставайся, а я потом подъеду, покормлю семью обедом и Милу оставлю няне. Лера, что ты хочешь на обед? Я привезу, детка.
– Нина, давай уже остановимся на настоящем имени нашей невестки, – предлагает Андрей Максимович. – Каролина она теперь.
– Ну хорошо, – тушуется свекровь. – Каролина мне тоже нравится. Тогда буду тебя звать Линочкой.
Я не позволяю Глебу видеть меня такой беззащитной и непривлекательной. Договариваюсь с врачом, а он, понимая мое поведение, находит сиделку на время пребывания в больнице. Дни тянутся медленно. Мне скучно все время лежать или сидеть, но гулять по больничному парку пока нельзя. Глеб уговаривает врача разрешить прогулки, пользуясь инвалидным креслом. В один из августовских дней – немного прохладных, пахнущих приближающейся осенью, он бойко катит меня по асфальтированной дорожке. Отводит глаза, словно что-то скрывает.
– Глеб, с Миланой все хорошо? – хмурюсь я, сжимая рукоятки коляски. – Если ты не скажешь, я поднимусь. Ей-богу, поднимусь.
– Ладно, ладно, Кара, – Глеб присаживается возле меня на корточки. – Свирепый запрашивал сведения о твоей… В общем, о Каролине Чацкой. Странно, что она две недели молчала. Она же не беспокоила тебя? – прищуривается он.
– Нет. Я даже забыла о ней. А что Всеволод раскопал?
– Кара, не хочу об этом… Раз она успокоилась, незачем тебе волноваться. Помнишь, что врач сказал? Избегать эмоциональных и физических нагрузок. Кстати, секс к ним не относится, так что… Жду не дождусь, когда тебя выпишут! Врач обещал это сделать еще на прошлой неделе.
– Я отработаю, Вяземский, – приподнимая брови, произношу я.
– Еще бы, жена. Не забывай о процентах.
Глеб остается со мной еще немного времени. Отвечает на бесконечные звонки своих и моих юристов – на время моей болезни Вяземский взял руководство фирмой на себя. Когда-то я хотела обчистить его, оставить ни с чем, воспользовавшись помощью адвокатов. Я сумела бы признать сделку недействительной и не возвращать ему деньги. От дурных воспоминаний горло наполняется горечью. Глаза увлажняются, когда я представляю, что могло быть? Война – не на жизнь, а на смерть, ненависть, борьба за дочь… Сглатываю и приподнимаюсь на локтях, чтобы налить себе воды. Глеб только что ушел, а я отпустила сиделку до утра. Мне уже можно все – ходить, работать, жить обычной жизнью. Но мнительность мужа слегка замедлила возвращение в привычное русло.
– Помочь?
Вздрагиваю от женского голоса. Роняю бутылку на пол, медленно переводя взгляд на гостью.
– Каролина? Как ты узнала, что я здесь? – округляю глаза, встречаясь с ее хищным взором.
– Шутишь? По-моему, мы решили, что я знаю о тебе все. На меня работают хорошие хакеры. Ну и… другие люди тоже. Кстати, я же не Каролина. По документам у меня другое имя.
– Зачем ты пришла? – тянусь к телефону, гадая, кому звонить и что вообще делать? Мы совсем не подумали об опасности, что она представляет.
– Как ты себя чувствуешь, роднуля? – манерно протягивает она.
– Хорошо. Завтра выписывают. Все прошло хорошо. Ты бы хотела познакомиться с моей семьей? Кстати, как тебя зовут?
– Думаешь, я скажу? Зови меня Каролиной, это мое имя при рождении. Миленько тут у тебя, – она обводит ленивым взглядом палату. – А трубки эти зачем?
– Одна связывает меня с врачом, другая…
«Другая – с комнатой охраны», – произношу про себя. Глеб оказался самым предусмотрительным из нас – он настоял на круглосуточной связи с охранниками больницы. Одно нажатие и…
– Другая, с реанимацией, – вру ей. – Вдруг, мне станет очень плохо.
– Не станет, мы крепкие. Меня вон… – ее голос садится до сиплого шепота. Каролина касается манжета свободной блузки и тянет рукав, обнажая предплечье. Кожу прорезают красновато-белые застарелые шрамы…
– Тебя били? Расскажи о себе, мне правда важно знать о тебе все. Я не желаю тебе зла и хочу подружиться. Садись со мной.
Кара с опаской смотрит на меня и подходит ближе. Под ее тяжестью кровать издает тонкий писк. Господи, дай мне сил общаться с ней правильно… С одной стороны меня к ней тянет, как к родной, с другой же – отталкивает. Я ее боюсь.
– Вот, полюбуйся, племяшка или кто ты там мне? Меня били, накачивали препаратами, не кормили нормально. Меня… насиловали.
Она задирает блузку и демонстрирует шрамы на спине, плечах, шее. Что же ей пришлось перенести? И почему она упорно продолжает винить меня?
– Мне очень жаль. Я тебе очень сочувствую, слышишь. Я ничего не знала.
– Когда тебе было знать? Ты училась и охотно распоряжалась капиталами деда, моего никчемного папаши.
– Если бы я только знала, Кара… Все могло сложиться по другому, – тянусь рукой и мягко сжимаю ее дрожащую холодную кисть.
– Не трогай меня, – отдергивает она руку. Вскакивает с кровати и подходит к окну. Заламывает руки и шелестит надломленно:
– Ненавижу… Я живу только ненавистью, не умею по другому.
Пользуясь ее замешательством, пишу сообщение Свирепому, требуя немедленного отчета о Каролине. Решаюсь приписать, что прямо сейчас она находится в моей палате.
«– Немедленно уходите! Она опасная психопатка. У нее маниакально-депрессивный психоз, вспышки агрессии, неконтролируемое поведение. Она может вам навредить. Я немедленно звоню Глебу. Отключайтесь и постарайтесь вызвать врача».