Елена Лабрус – Жена Моцарта (страница 23)
Измученной и отъёбанной до беспамятства — уверена он сказал бы матом, потому что терпеть не мог политкорректное недослово «трахаться» — я и проснулась. И первое о чём подумала — что таким сном во мне отозвалось его письмо, лежащее под подушкой.
Я достала смятый лист, прикрыв глаза, пока они привыкали к свету включённого ночника. Проклятье! Соски болели. Промежность пылала огнём. Бельё промокло. Ходящая ходуном грудь с трудом восстанавливала дыхание. Я чувствовала даже запахи: её духов, гостиницы, его тела и спермы.
Открыв глаза и подтянувшись повыше на подушке, даже стала осматриваться: я точно в нашей спальне, а не в гостиничном номере? Перед глазами всё ещё стояли замысловатые светильники в виде змеиных голов, а в комнате словно витал удушливый запах, что издавало саше, лежащее на тумбочке.
Однажды я уже видела эротический сон. Но этот — не сон, это было чужое воспоминание.
«…я был бы полной свиньёй, если начал бы говорить гадости о тех дамах, с которыми был до тебя, поэтому я не буду, — написал Моцарт. — Прости, я не скажу, что мне было с ней плохо, что мне не нравились её красные волосы, или смех, или привычка ложиться на кровать «наоборот» и класть ноги на подушку…»
Чёрт! Но именно так я только что и лежала в своём «сне», потому и видела настенные светильники, вычурное деревянное изголовье и картину над ним с чем-то египетским. А ещё название гостиницы «Клеопатра» — его я тоже видела, на кожаной папке, хотя Сергей в своём письме не упоминал ничего похожего.
Долбанные ведьмы! Грёбаные «Дети Самаэля»! Они и правда умели что-то такое, что не укладывалось в голове, но ведь происходило. Происходило со мной, словно открывая страницы прошлого и давая ответы на вопросы, которые я сама себе задавала.
И ни ревности, ни обиды, ни отчаяния — ничего. Только факты. Только пропущенные через себя ощущения. И принятие их правдивости и реальности.
Не знаю, насколько я хотела знать то, что мне пришлось увидеть во втором «сне», но, чёрт побери, его мне тоже показали.
Показали странно. Я словно находилась одновременно в трёх местах: лежала на своей кровати, прекрасно осознавая где я на самом деле; сидела в кафе, поглядывая на телефон и изнемогая от жары первого дня сентября; и трахалась в туалете с Иваном.
То есть трахалась не я, а Карина. Но её подпрыгивающие в такт его фрикциям сиськи, и возбуждение, и руки, что, прижав к стене, держали её под задницу — всё это я тоже чувствовала. Видела расширенные зрачки, почти скрывшие синеву его глаз, и бахрому ресниц, что вздрагивали как опахала, когда он прикрывал глаза и снова открывал. Его приказ: «Смотри на меня!», что Иван отдал хриплым от вожделения голосом, я тоже слышала. И свои собственные стоны, что издала Карина, больше похожие на всхлипы.
Но при этом я сидела за столиком, обмахиваясь меню и недовольно постукивала ногтями по столу: да куда они оба пропали?
Их не было (я помнила) ну не больше пяти минут. Первым вернулся Иван, такой как всегда, невозмутимый, спокойный, ни капли не раскрасневшийся и не запыхавшийся, только слегка вспотевший (жара же!) и со свежевымытыми руками. Потом Карина — чмокнула меня в щёку на прощанье и убежала, сославшись на то, что ей пора.
А я-то гадала встретятся они или нет? Договорились, или Иван её послал? А Иван, мать его, просто пошёл и трахнул её, не откладывая на потом то, что можно сделать сейчас.
Видимо, меня это всё же волновало, раз я это увидела. И, сука, видимо, для разнообразия, но мне даже понравилось, особенно, как он сказал: «Не закрывай глаза!», трахая Карину. Понравилось настолько, что сейчас я точно знала: Карина ему звонила. И они «встречались» не только в туалете. И не один раз.
Чёрт, да они же до сих пор встречаются!
Я уставилась в тёмный потолок, осознавая это, а потом повернулась на правый бок.
— Пожалуйста, хватит секса, — пробубнила я, третий раз утыкаясь носом в подушку и пытаясь заснуть.
К счастью, это было очень послушное колдунство.
В третий раз мне приснилось детство. Бабушка. И бабушкины воспоминания.
Подруга, которую она очень любила (я не знала кто она, просто чувствовала). Картины на мольбертах, которые рисовала ба (их я тоже никогда раньше не видела). Юный граф Шувалов, над которым смеялась (они явно были знакомы давно). Потом похороны, скорбящий мужчина у изысканного гроба (её подруга умерла такой молодой!). А потом бабушкины морщинистые руки, прижимающие меня семилетнюю к себе:
— Не важно сколько тебе лет, милая. Не важно насколько ты умна. Главное не возраст и ум, главное — характер!
Главное — характер!
Вот с этими словами я и проснулась, и встала.
Как ни странно, отдохнувшая, воодушевлённая и полная сил.
Сил и желания действовать.
И первое, что сделала, не обнаружив на прокладке никаких признаков крови — это всё же пописала на чёртову палочку теста.
На мой смех, громкий, с лёгкими признаками истерики, прибежал Перси.
— Я знаю, твой чёртов хозяин будет обижаться, — обняла я лохматую жопку, сидя в ванной на полу, — но ты узнаешь это первым. У нас с Мо будет малыш, — прошептала я в рыжее ухо. — Только никому, кроме него, хорошо?
Перси тявкнул — уверена: поклялся, что зуб даёт, не скажет — и запрыгал вокруг меня, справедливо решив, что раз уж я в таком весёлом настроении, погуляем подольше.
И второе, что я сделала после прогулки — разбудила Ивана.
— Женя?! — открыв глаза, он стыдливо потянул на себя одеяло, чтобы прикрыться.
«Не парься, Ваня, у тебя шикарный пресс, — протянула я ему кружку кофе. — А я сегодня про тебя и не такое видела».
— Вань, какого чёрта? — села я в кресло, стоящее у кровати, чуть не расплескав свой чай — оно оказалось мягче, чем я ожидала. — Моцарт думает, что Диана его дочь.
Он выдохнул:
— Проклятье! Жень, она не его дочь.
Я неопределённо пожала плечами, давая ему возможность высказаться. Поставила кружку на широкий подлокотник.
— Я бы уже объяснил Сергею, уже всё рассказал, но адвокат не разрешает мне с ним увидеться, потому что это может помешать его защите в суде, — привалился он к изголовью, тоскливо посмотрел на кофе, но не отхлебнул.
— А ты уверен, что она не его дочь?
— С точностью теста ДНК, — кивнул он и стукнулся затылком о стену. — Ёбаный Сагитов! Думаю, ему «похвастался» мой мудак папаша. И он ляпнул Моцарту. Не успел сказать всего, но я бы удивился, если бы Сергей не подумал именно так. Она очень похожа на мать, Диана. А как ты?..
— Ёбаные гадалки! — развела я руками. — Мало нам было одной Целестины. Теперь их целое тайное братство. Ты был прав: оно существует. И прав Антон — всё началось с их с Сергеем отца. Но сейчас меня волнует другое: Моцарт же там с ума сходит, думая, что Диана его дочь. Жестоко оставлять его в неведении.
— Клянусь, Жень, меньше всего я хотел рвать ему душу и выносить на свет то, что доставит ему столько страданий. Мучительных, невыносимых и ненужных страданий. Один раз я уже через это прошёл, когда сказал маме. Она ведь тоже думала, что Диана дочь Моцарта. Но ты права, — он свесил ноги с кровати, откинув одеяло, словно немедленно собрался идти, — надо ему сказать.
— Нет! — я взяла кружку и встала. — Если адвокат сказал: нельзя, значит — нельзя. И сначала я поговорю с Элей, у меня к ней свои счёты. А ты лучше скажи правду Диане.
— Она меня возненавидит, — покачал он головой. — Мы и так поссорились.
— Она возненавидит тебя ещё больше, если подумает, как все мы, что она его дочь. А потом узнает правду от Моцарта. Или от Целестины. Или чёрт знает от кого ещё, доброжелателей хватает. Я даже не представляю, как он это переживёт. Ты даже не представляешь, как он любил Катю. Каково ему было хоронить жену с ребёнком. Каково это — узнать, что их девочка жива. А теперь — всё вот это! Что твой ёбаный отец её изнасиловал! Что она была беременна от Давыда! Ненавижу твоего отца! И вас с Элей за то, что допустили, домолчались и довели до этого! Разберись хотя бы с сестрой, чёрт тебя побери!
Я рванула на себя дверь и чуть не столкнулась лоб в лоб с Антоном.
— Я думал, мне показалось, — вытер он голую грудь в разрезе халата, на которую выплеснулся мой чай, и посторонился. — А это и правда ты тут уже с утра орёшь.
— Пошли, дело есть, — махнула я рукой.
— Мне хотя бы переодеться можно? — пошевелил он пальцами голых ног, запахивая халат.
— И так сойдёт. Мы же на кухню. Заодно и позавтракаем.
На плите уже скворчали жареные яйца. И пахло румяным до хруста беконом, когда к нам присоединился Иван.
— Пиздец! — потёр Антон лицо с тяжёлым вздохом и покосился на него.
От меня он уже выслушал эту историю и тоже был в шоке.
Как же я была рада, что, хотя бы для Бринна переход от выкрика ужаса «Она дочь Моцарта?!» до ещё большего ужаса, произнесённого резко охрипшим горлом «Он не знает?» прошёл в течение нескольких минут. Только тревожно кольнуло, что переживал он не за себя, не за Диану, как в первую очередь, наверное, должен был, а за Сергея, за меня — мне же придётся собирать Мо по кускам, — и за Ивана.
Хотя я с ним была согласна: Иван-то в чём виноват? Возможно, и я поступила бы так же: постаралась уберечь Мо от лишней боли. Не оказавшись на чужом месте, трудно судить. И в том, что это был пиздец я однозначно была с Антоном согласна.