Елена Лабрус – Под каблуком у Золушки (страница 28)
Как участнику торгов Кайрату выдали номер «13» на большой пластиковой карточке. Будь он и более суеверным, он бы не обратил на него внимание, но его знакомые старушки, так боязливо округлили глаза, что он предпочёл его пока перевернуть, чтобы не шокировать других участников.
— Дело не в суевериях, Кайрат, — пояснила Роберта. — Дотошные британские учёные, а на самом деле просто какие-то интернет-пользователи, которым нечего делать, посчитали, что за тридцать проведённых торгов именно участник под номером тринадцать чаще других выкупал главный лот.
— Разве это меня к чему-нибудь обязывает?
После того как Роберта перестала изображать из себя влюблённую беременную и глупую дамочку, она как-то заметно преобразилась, став вдруг умной, собранной и толковой, и став для него неиссякаемым источником полезной информации.
— Нет. Но слухи расползаются быстро. Поэтому все и косятся на тебя немного. Тем более, ты Тёмная Лошадка. Никто тебя не знает. Никто не знает твои возможности. И просчитать наперёд как далеко ты готов пойти в этой борьбе тоже никто не может.
— А как далеко я должен пойти?
Разговаривать по-русски, бегло и вполголоса в этой англоязычной толпе оказалось большим преимуществом.
— Как хочешь. Но, боюсь, если ты хочешь поговорить с Рей Альварес тебе придётся выкупить как минимум центральный лот.
— И что это?
— В том то и дело, что никто понятия об этом не имеет. Его объявят непосредственно перед тем как выставить.
— Как это возбуждает, — улыбнулся он.
— Главное, не растеряй это ощущение до конца аукциона, — положила она его руку себе на бедро и слегка похлопала сверху.
Раздались аплодисменты, а потом в гробовой тишине он увидел её.
Тонкая белая прядь, идущая от пробора по черным гладким волосам, собранным на затылке в узел, бросалась в глаза прежде всего. А ещё взгляд. Спокойный, тёплый, но усталый. А в остальном: безликий деловой костюм, типичная японская внешность. Её внешность не стала для Кайрата неожиданностью. Он уже примирился с ней.
— Этот аукцион я провожу тридцатый раз, — сказала Рей Альварес тихо, но твёрдо. — И в тридцатый раз волнуюсь. В тридцатый раз переживаю всё заново. В тридцатый раз понимаю, что всё ещё на что-то надеюсь. Сегодня нашему сыну исполняется тридцать лет. И этот аукцион в его честь последний.
Зал сдержано ахнул, и Кайрат тоже невольно вздрогнул, словно его полоснули ножом. Пальцы Роберты ободряюще сжали его ладонь.
Чёрт побери, он совсем и забыл, что у него сегодня день рождения!
— Родительская любовь не знает границ. И сердце матери никогда не устанет ждать. Но наша коллекция, увы, не бесконечна, — и она вызвала даже несколько улыбок. — Я представляю жемчужину среди наших картин, которая, надеюсь, обретёт сегодня нового владельца. Пикассо…
Название картины утонуло в очередном восторженном вздохе зала.
Полотно внесли и поставили на мольберт двое крепких парней в белых перчатках. Кайрат заметил, что с появлением картины по всему залу словно материализовались из воздуха и другие крепкие парни с цепкими взглядами и подозрительно оттопыривающимися полами пиджаков. И в звучащих в зале приглушенных перешёптываниях Кайрат услышал, что и Роберта что-то говорит.
— Только не женщины, только не женщины, — умоляла она накрытую тканью раму. И её безумные глаза, и то, как она заламывала руки поразило Кайрата намного сильнее, чем возглас, который снова пронёсся по залу, когда ткань убрали.
— Версия…, — и Кайрат снова не понял, что сказала Рей.
— Мерзкая сука! — прочитал он по губам Роберты, и потом только, перевёл глаза на картину.
«О, боже! Сиськи!» — вот, пожалуй, и все эмоции, что испытал Кайрат при виде бессмертного полотна, начальная цена которого составляла пятьдесят миллионов долларов.
Роберта выглядела так, словно она только что потеряла кого-то очень близкого. Она готова была разрыдаться. Ей стало плохо. Она побледнела и чуть не хлопнулась в обморок.
Кай не на шутку перепугался. Он начал обмахивать её картонкой с номером, он попросил у персонала воды. Но пока её принесли, девушка уже немного пришла в себя, растерев себе до красноты уши и глубоко дыша.
— Я, конечно, понимаю, Пикассо там, все дела, — протянул ей Кайрат стакан воды.
Слова его тонули в общем шуме, поднявшемся пока объявляли остальные лоты.
— Но, по-моему, оно того не стоит.
— Кай, «версия О» была продана за сто шестьдесят семь миллионов долларов, хотя восемнадцать лет назад стоила всего тридцать два. Эта версия тридцать лет назад стоила семь. Сейчас её выставили в семь раз дороже. Ещё через тридцать лет она будет стоить двести. Понимаешь, двести?
Кайрат не понимал. Он посчитал в уме сколько денег осталось у него на счёте и ему стало обидно за своё наследство.
«Какого чёрта они распродают то, что, когда подрастут мои дети будет цениться в разы больше? А когда подрастут внуки?»
В-общем, этот приступ жадности был ему очень хорошо знаком. И знакомое покалывание в подушечках пальцев. И азарт. И математические уравнения, которые решались у него в голове со скоростью бьющегося сердца. И эта бледная и убитая горем Роберта только добавляла удовольствия.
Словно шахматная партия легла перед его внутренним зрением эта рабочая атмосфера аукциона. И он играл белыми и уже сделал первый ход.
Он купил какой-то старинный рисунок за шесть с небольшим тысяч долларов всего три раза подняв свою картонку с цифрой «тринадцать».
— Геракл в саду Гесперид? — удивлённо уставилась на него Роберта.
— Почему бы и нет, — прокомментировал своё решение Кайрат. — Посмотри какая у него в руках красивая бита.
— Это палица.
— А на вид дубина дубиной.
Она сокрушённо покачала головой. А Кайрат уже присматривался к очередному лоту.
Серебряную статуэтку он уступил одной из своих престарелых знакомых, за что был вознаграждён дамой с букельками воздушным поцелуем.
Ещё какую-то мазню с Белым домом по центру жёлтого прямоугольника уступил карточке номер семь.
И шампанское, которое носили в перерыве перед основным лотом уже не показалось ему как прежде отвратительным.
— Я подозреваю вот того с красным галстуком, — поделилась своими соображениями Роберта, когда Кайрат вернулся из туалета. — Одень ему на голову феску или куфию и вылитый премьер-министр Катара. Прошлую картину выкупил именно он.
— Тогда зачем ему вторая? Если там такие же сиськи, только в другом цвете.
— Господи, Кай, — прикрылась рукой Роберта. — Это же Пикассо.
— Я бы сейчас не отказался от фрикасе, например. Но, надеюсь, когда продадут, наконец, эту детскую мазню, мы пойдём обедать. А если я её куплю, то даже за их счёт, да?
— Кай, торговаться будут в районе восьмидесяти миллионов долларов. И если ты не подтвердишь наличие этой суммы, то не сможешь принять участие в торгах.
— Ну, значит, просто посидим, попьём шампанского, — улыбнулся он.
На самом деле он её уже подтвердил. И эта его отлучка в «туалет» и стала тому причиной.
И когда он поднял свой тринадцатый номер на отметке в шестьдесят миллионов и ставку засчитали, он искренне порадовался тому эффекту, что произвёл его жест на Роберту. Он думал она второй раз грохнется в обморок.
— У тебя есть такая сумма? — спросила она, когда её челюсть немного отклинило.
— Я связался со своим банком. Мне одолжили. Ты же сказала вложение стоящее.
— Смотри, я не зря подозревала красный галстук. Он сказал восемьдесят. Сука, он сказал восемьдесят, — расстроилась Роберта, показывая пальцем.
— Девяносто пять, — сказал Кайрат.
В зале воцарилась гробовая тишина. Жаль, что сама Рей Альварес сидела где-то там в подсобке, возможно, держа кулачки. Кайрат хотел бы увидеть сейчас именно её лицо.
— Девяносто шесть, — назвали ставку «красного галстука»
— Девяносто девять, — перебил её Кайрат.
— Девяносто девять раз. Девяносто девять два…. — метался по залу глазами распорядитель. — Девяносто девять три! Продано! Номер тринадцать!
Вблизи она казалась старше. Даже безупречная японская кожа с годами стареет. Он видел седую прядь в её волосах и печаль в её глазах. Глубокую, тяжёлую, искреннюю печаль.
— Зачем вы продали эту картину? — спросил Кайрат Рей Альварес за обедом, где она ни к чему не притронулась.
Им накрыли столик на двоих, и она сказала, что у неё есть всего полчаса. Ему не хватило бы всей жизни рассказать всё, что он хотел ей сказать, и хватило бы меньше минуты, чтобы задать ей этот один единственный вопрос.
— Вы больше не верите, что ваш сын жив?
— В тот день, когда я перестану в это верить, господин Сагатов, меня похоронят. А это всего лишь картина. Инвестиции имеют большую доходность, чем произведения искусства, а мой муж бизнесмен.
— Но ведь для вас это не просто картина. Это «версия Кей». Или Кай. Смотря на каком языке читать.