Елена Лабрус – Чужие нас не предают (страница 8)
— Всё хорошо, Эдуард Аркадьевич, — повторила я, как заезженная пластинка.
— Ну это ты от полоумной кошатницы может так легко отмахнуться, — смотрел он строго и пытливо. — Меня так просто не проведёшь. Поссорились с Женькой, что ли?
— Нет, — посмотрела я на него. Ссорой то, что произошло, точно назвать трудно. — Просто возникло недоразумение. Но он остынет, а потом мы уже поговорим и всё решим.
Свёкор нахмурил косматые брови.
— А ты куда? — и только этот вопрос, который ни при каких других условиях он никогда бы не задал, выдал его тревогу, даже растерянность.
Я не хотела зря беспокоить стариков, свято веря, что всё скоро прояснится.
— Пойду проветрюсь.
Он понимающе кивнул.
И я пошла. Куда глаза глядят.
Уже и посёлок закончился. И на улице похолодало. Но в голове яснее не становилось, словно во мне что-то заело, застопорилось и никак не провернётся.
Единственное, что я понимала — идти мне некуда, но сама я не вернусь.
Не вернусь, пока муж меня не позовёт.
Я открыла программу заказа такси, ткнула в первую попавшуюся гостиницу.
И пока такси приехало — так задубела, что мне уже было всё равно, куда ехать, лишь бы оказаться в тепле.
В машине я немного согрелась, а гостинице согласилась на первый же предложенный номер.
— Вот дура-то! — потрогала я кипяток, что налила в ванну.
Какая горячая ванна! Оля, ты беременна! — напомнила я себе.
Выдернула пробку. И пошла в душ.
Закутавшись в гостиничный халат, села на краешек чужой кровати и прижала руки к животу.
Малыш, о котором я сегодня утром ещё не подозревала, которого ещё не чувствовала, а просто знала, что он есть, казался мне более реальным, чем всё, что произошло.
Люди, которых любила больше жизни, поверили в откровенную ложь и отвернулись.
Муж и дети, ради которых жила, назвали меня предательницей и выгнали из дома.
Я всё ещё пыталась осмыслить это разумом, осознать, определить, назвать.
Господи, только бы так ничего и не чувствовать! — просила я.
Спасибо, что отключил мои чувства.
Спасибо за пустоту. Спасибо за обезболивание и наркоз.
Спасибо за единственное желание, что у меня сейчас было — лечь и уснуть.
И я легла, укрылась и уснула.
___
14
Говорят, утро вечера мудренее.
Очень хотелось в это верить.
Но я открыла глаза от стука в дверь и поняла, что мудрее не стала — вместо того, чтобы встать и открыть, потянулась к телефону.
И хрен его знает, где был мой телефон, но до меня, наконец, дошло, что стучат в дверь, и я пошла открывать.
— Простите. Ваш завтрак, — сообщил улыбчивый… кем бы он ни был. Горничный? Стюарт? В общем, человек, который принёс мне поесть, кофе и веточку живой вербы в стеклянной вазочке.
Принёс, поставил на журнальный столик. На мой неуверенный жест как-то понял, что я прошу включить телевизор. Включил, улыбнулся мне, как глухонемой и странненькой, а затем ретировался.
Кто я? Что здесь делаю? — на эти вопросы я ещё ответить смогла, хотя и напрочь забыла, что оплатила номер с завтраком.
А вот «Что делать дальше?» — был вопрос со звёздочкой.
Мой план начинался кувшинчиком сливок, который нужно было влить в чашку кофе, и заканчивался ломтиками овощей, что лежали на тарелке рядом с горсткой хрустящего бекона и двумя жареными яйцами.
Что делать, когда я всё это съем, я не знала.
Ну разве что расчесать колтун, в который превратились мои волосы, высохнув за ночь без расчёски и фена. Или его проще состричь? — рассматривала я копну спутанных волос в отражении телевизора, когда на экране появлялась какая-нибудь тёмная картинка. А что? Каре — самая подходящая моему случаю стрижка.
Я выставила за дверь грязную посуду.
На ходу дожёвывая круассан, зашла в ванную.
Перемыла заново голову.
Высушила, встряхнула волосами и опытным путём выяснила, что программа «по одному шагу за раз» — весьма действенная практика.
Свежей одежды у меня, конечно, не было, но ладно, чего уж, не так сильно я и старую за один день испачкала. В сумке нашлись и крем — намазать стянутую от воды кожу. Да, для рук, но моя мама вообще одним кремом всю жизнь мазала и пятки, и руки, и лицо. Лежала в сумке и гигиеническая помада.
И вот теперь я была готова взять телефон.
Теперь я себя чувствовала готовой почувствовать то, что я сейчас почувствую.
Ошиблась, конечно. Ни хрена я была не готова, что ни муж, ни дочь, ни сын мне не напишут и не позвонят. Боль хлестанула огненной плёткой.
Зато десять раз позвонил Остроумов. Ну, не всем ещё всё равно, жива ли я, — уже хлеб.
Андрей, конечно, не в счёт, поскольку, как и я, сторона пострадавшая. И не хуже меня знает, что всё это полный бред, но стало легче, что не совсем я одна одинёшенька.
Вот так любишь его, любишь. Заботишься, поддерживаешь, прислушиваешься ночами к стуку его сердца, радуешься каждому дню, проведённому вместе. И самый большой страх не о том, что муж встретит другую или изменит, а о том, что оставит эту грешную землю раньше тебя. А ты как без него? Ты — никак. А он прочитает какую-нибудь глупость, вспылит — и ты на улице.
Растишь их, растишь, сопли вытираешь, сказки на ночь читаешь, недосыпаешь, недоедаешь, оставляя лучший кусок, по врачам, по школам, по кружкам возишь, переживаешь, защищаешь, успокаиваешь, поддерживаешь, а им скормят с руки какую-нибудь нелепейшую, гнуснейшую ложь — и всё, знать ничего не хотят о матери, словно её никогда и не было.
Я, конечно, проверила, все ли в сети и как давно заходили.
Конечно, успела подумать, как там муж — с его давлением и аритмией — и такой стресс.
Муж был в сети. Ульяна «недавно заходил(а)». Артём был ночью, сейчас, конечно, спал.
Эдуард Аркадьевич, который свёкор, видимо, выслушал сына и примкнул к остальным — был в сети недавно и тоже промолчал. А Надежда Михайловна была из тех женщин, что голоса не имела, там как в пустой сосуд — какую копеечку бросили, та и звенит.
— Ну что ж, Остроумов так Остроумов, — нажала я дозвон. — Жги!
— Ну слава богу! — выдохнул в трубку Андрей.