Елена Лабрус – Чужие нас не предают (страница 5)

Слушай, что я тебе сделала? — уставилась я на тётку за стойкой. Может, она и хотела как лучше, и была профессионалом своего дела, но полная аптека народа, и не всем нравится обсуждать свои болячки прилюдно, особенно эректильную дисфункцию.

— С вас… — она назвала сумму.

Я вымученно улыбнулась в экран, расплачиваясь улыбкой.

И слово какое правильное — расплачиваться. Жертвовать своей искренней улыбкой и нести наказание за свою вежливость. Другая бы уже тётку облаяла, ещё и нажаловалась, а я, конечно, поблагодарила и промолчала.

Но в следующий раз пойду в другую аптеку.

Я уже сунула чёртов пакетик в карман, лишь бы побыстрее выйти, когда меня окликнули.

— Оль, погоди-ка! Спрошу что.

Я обернулась. Ну, конечно, соседка.

— Привет, Олесь! На улице тебя подожду, — ответила я и вышла.

9

Здесь, конечно, надо напомнить себе, что я знаю об Олесе, кроме имени.

Например, что она вторая жена известного не только в нашем коттеджном посёлке бизнесмена Антона Райского. Моложе его лет на пятнадцать, с ребёнком от первого брака, ушлая, цепкая девка, что работала у Райских помощницей по хозяйству, как деликатно называла её Вера.

Вера, святая душа, первая жена Антона, её пожалела.

«Каждый может попасть в трудную жизненную ситуацию, — говорила она мне, подобрав Олесю с дочкой чуть ли не на улице. — А она хорошая девочка, умненькая, работящая».

За свою доброту и поплатилась.

Сама привела в дом, а потом сама же её в постели мужа и застукала.

Вот и вся история.

Теперь в особняке Райского живёт Олеся, а Вера, с которой мы дружили и дружим до сих пор, с двумя детьми, мамой и мальтийской болонкой Глашенькой живёт в маминой двухкомнатной квартире в другом районе города.

Так что разговаривать мне с Олесей Райской было не о чем, да не особенно и хотелось, но уже пообещала, поэтому засунула в машину пакеты и ждала.

Соседи зубоскалили, что пасёт Райского его новая жена, как пастушья собака, деньги тянет, нервы мотает, с детьми видеться не разрешает — тот выглядит всё хуже и хуже, неопрятным, постаревшим, в прямом и переносном смысле заёбанным, но я сама давно его не встречала, поэтому ни подтвердить, ни опровергнуть слухи не могла.

Уж не знаю, как он выглядит, но машину новой жене купил.

И догадаться, какая именно в ряду припаркованных машин её, было нетрудно: меховые накидки, наклейка с туфелькой, мягкие игрушки на заднем стекле — казалось, вишнёвый внедорожник покраснел от стыда, когда его завалили всем этим «добром». Но мне пришлось дожидаться, пока Олеся продемонстрирует обновку — сложит в неё пакеты.

— Хорошо выглядишь, — наконец снизошла до меня госпожа Райская.

— Спасибо, — смотрела я на неё вопросительно. Чего тебе надобно, самка собаки?

— Ты прости, я сплетни собирать не люблю и лезть в чужую жизнь привычки не имею, — начала она, едва не заставив меня поперхнуться.

Женщина, что разрушила чужой брак, ты серьёзно? Я, конечно, в курсе: как мы воспринимаем себя и как нас видят окружающие — вещи порой противоположные. И Олеся, очевидно, считала себя хорошим человеком и женщиной, не виноватой в том, что мужчина бросил ради неё семью. По сути, так и есть — это не её проблемы. Но по совести, мне-то рассказывать сказки, что ты белее и пушистее невинной Глашеньки, зачем?

— Я сама пережила и ложь, и предательство. Считаю, о таких вещах молчать неправильно.

— О каких, таких? — пришлось уточнить мне, потому что она многозначительно замолчала.

— Ты знаешь, я в последнее время часто вижу машину Нестерова у вашего дома в обеденное время. И это странно.

— Странно, что мой муж паркует машину у своего дома? — приподняла я бровь.

— Странно, что он паркует её внизу, у гостевого дома, в котором, насколько я знаю, никто сейчас не живёт. И там же паркуется какая-то баба. Приезжает или чуть раньше него, или чуть позже. Потом также по отдельности они разъезжаются. Не скажу чтобы каждый день. Но довольно регулярно.

Теперь молчала я, и ей пришлось добавить.

— Только не подумай, что я слежу. Просто сейчас листвы нет, а мой дом выше вашего, и сверху неплохо видно дальнюю часть вашего сада, кто и когда приезжает, уезжает.

Я и не подумала, я точно знала, что следит, таким как она всегда приходится быть на чеку, но слух резануло другое — «мой дом».

Твой?! Вообще-то, это дом Веры и Антона, и он должен был достаться жене и его сыновьям, а не тебе и твоей малолетней шаболде, но я промолчала.

— Первый раз я их заметила пару недель назад. Но, возможно, они начали встречаться раньше, — добавила она.

Прям встречаться? Серьёзно?

— И что мне делать с этой информацией? — усмехнулась я.

10

Она похлопала наращёнными ресницами, на которые ушла, наверное, целая белка, а может, даже бобёр. Острым ногтем со свежим маникюром почесала перманентную бровь.

— Ну, можешь отмахнуться и забыть, как когда-то сделала я. Можешь спросить мужа и услышать, что захочешь услышать — эту ошибку я тоже совершила. А можешь подъехать в будний день часика в два домой без предупреждения. А там уже сама решишь, что с этим делать.

— Даже не знаю, что тебе и сказать, — имела я в виду благодарить, или наоборот.

— Ничего не говори, — прекрасно поняла она. — Знаю, как это неприятно, когда сообщают такие вещи, даже из лучших побуждений. Гадко, когда говорят, ещё гаже — когда нет. Моя подруга вот промолчала — и больше мне не подруга, хотя она ведь ни в чём не виновата, просто вовремя не предупредила, пока я, как дура, пребывала в счастливом неведении, что у мужа другая. Я считаю, говорить надо. Но прости, если лезу не в своё дело.

И так, зараза, разумно это звучало, что, не знай я о ней того, что знала, наверное, прониклась бы. И не испытала бы когнитивный диссонанс, когда то, как она выглядит, как поступила и что говорит — словно принадлежит трём разным людям. И захотела бы узнать её получше: а вдруг я ошибалась? Вдруг мне не с Верой, а с Олесей надо дружить? А Верка…

Верка сама виновата. Нельзя быть тихой, интеллигентной и неконфликтной, имея мужа бизнесмена — нужно отращивать шкуру, когти и клыки, а не помидоры на грядках. И не стареть! А то погрязла в дурацких заботах о детях, бессолевых запеканках с баклажанами (мужу сказали придерживаться строгой диеты), цветочных горшках и даже за соседями не следила.

Я развела руками.

— Не за что, Оль, — ответила Олеся, словно я её поблагодарила. — Пусть у тебя всё будет не так, как у меня. И заходи уже в гости, что ли. А то живём через забор, а как чужие.

— Обязательно, — улыбнулась я как можно нейтральней, чтобы не выглядеть и дружелюбной, и ядовитая слюна с клыков не капала.

Может, и правда зайду, посмотрю, как там Райский, успокою Верку. Третий год, как развелись, а она всё о бывшем муже беспокоится: как он, что там у него, счастлив ли, вкусно ли поел, вовремя ли покакал.

— А твоей дочери сколько? — вспомнила я, что давно хотела спросить.

— Карине? Да кобылица уже, семнадцать, — улыбнулась она. — Я в её возрасте коровам хвосты крутила, да о принце всё мечтала, в итоге в восемнадцать родила, а эта спортом занимается, в олимпиадах участвует, в универ поступать собралась.

Да, не в тебя девка, — усмехнулась я. Не такая уж и малолетняя, не такая уж и шаболда.

— Они же с твоей дружат, в зал вместе ходят, я их периодически подвожу и вечером забираю.

— Да, знаю, — соврала я. Я, конечно, знала, что Ульяна с Кариной хотят в один зал, но что Олеся их возит, слышала первый раз. — А твой бывший муж?

Насколько я помню, Вера рассказывала, что он бандит, авторитет. Вернее, был когда-то бандитом, потом, конечно, как водится, стал то ли бизнесменом, то ли депутатом.

— Уже нет в живых. Царство ему небесное, — перекрестилась она. — Я ж говорю, приходи, потрещим. И телефон мой запиши.

Мы обменялись номерами.

Она махнула рукой и пошла к своей машине. Я села в свою.

В голове и так царил кавардак с этой неожиданной беременностью (и хоть бы уже врач ошиблась, что ли, мало ли, гормоны, миома, климакс опять же), а теперь всё смешалось ещё больше.

И о том, что муж мне изменяет, я подумала в последнюю очередь.

Скорее, эти встречи в гостевом домике яйца выеденного не стоят: решил устроить мне сюрприз (с ландшафтным дизайнером переделку нижней части сада к весне согласовывает), либо неизвестная баба — массажистка, иглотерапевт, мануальщица или кто-нибудь связанный со здоровьем, потому Нестеров и скрывает. Причём скрывает не только от меня, но и от отца, чтобы не волновать, и от вездесущего Пономарёва. Взял на свою голову зама, молодого, толкового и горящего работой, теперь и мучится. Этот Пономарёв с ним и в клинику бы попёрся, чтобы отчёты какие-нибудь в нос совать, пока Нестеров лежит на массажном столе. В клинику — да, а вот домой — нет. Не удивлюсь, что Нестеров от него там прячется.