Елена Куликова – Корона на табуретке (страница 14)

Дмитрий в кольчуге, но с непокрытой головой, сидел на лавке, грубо сколоченной из свежесрубленных бревен. Светлые волосы сорокалетнего князя еще не были тронуты сединой. Темная аккуратно подстриженная борода обрамляла худощавое лицо. Глаза смотрели строго и властно.

– Разве ты не знаешь, что я – Великий князь Владимирский? – спросил он молодого бунтовщика. – Разве ты не знаешь, что по русским законам ты должен служить мне верой и правдой?

– Если ты – Великий князь и всем на Руси защитник, – с вызовом ответил Михаил, – почему не пришел, когда на меня литвины напали?

– Тебе на помощь пришли москвичи и новгородцы, – ответил Дмитрий, – и этого было достаточно. Я же тогда стоял против брата моего Андрея и татар, которых он привел. И, как ты мог заметить, не пустил ордынцев в твои земли.

Михаил хотел на это возразить, даже рот раскрыл, но не нашел, что сказать, и смешался.

– А ты похож на своего отца, – неожиданно улыбнулся Дмитрий. – Я очень уважал Ярослава Ярославича как человека и как Великого князя. Я всегда был на его стороне, когда он был старшим в роду. Теперь я – старший, я – Великий князь и я хочу, чтобы ты был со мной заодно. Придет время, ты сам станешь старшим в роду. Ты тоже потребуешь подчинения. А если этого не произойдет, начнется смута, которая погубит всех.

Слова Великого князя были разумны, голос звучал спокойно и убедительно, улыбка была искренней, а взгляд – открытым. Выросший без отца Михаил подумал, что он всегда мечтал иметь такого старшего друга и наставника.

– Твоя правда, – сказал он Дмитрию. – Я готов признать тебя своим старшим братом.

– Целуй крест, что будешь во всем со мной заодно, – потребовал Великий князь.

Михаил опустился на колени, достал из-под рубахи нательный крест и приложил к губам.

– Клянусь верой и правдой служить тебе, Великий князь Дмитрий Александрович, отныне и до моего последнего дыхания.

1289-93 годы. Беда уже близко, а князя в городе нет

Княжна Софья закрыла глаза и почти задремала. Ее распущенные волосы свисали до самой скамьи. Дворовая девка ловко чесала их самшитовым гребнем и протяжно пела о несчастной любви. Под эту же песню она заплела своей госпоже тугую косу и одела на лоб очелье с ряснами из низанного жемчуга. Софья открыла глаза, встала, одернула глухой сарафан цвета спелой вишни и обвязала вокруг своей тонкой талии расшитый золотом пояс.

– Ах, княжна, какая ж ты у нас раскрасавица! – всплеснула руками девка.

Софья благодарно улыбнулась и вышла на крыльцо, где дождалась свою мать. Они вместе отправились в церковь Святого Спаса.

Белокаменные стены уже были подведены под крышу, но внутри все еще царила пустота. Ни росписей на стенах, ни иконостаса. В углу валяются обрубки строительных лесов. И только на аналое золотистым пятном мерцает икона, внесенная при основании храма.

Мать и дочь прошли в дальний угол, к гробницам. Поклонились праху князя Ярослава, а потом остановились у свежей могилы первого Тверского епископа Семиона.

Снаружи послышались шаги и голоса. Софья оторвала взгляд от гробницы и обернулась. В прикрытый куском рогожи дверной проем входил здоровенный мужик, по виду мастер, а с ним мальчишка-подмастерье с деревянным аршином в руке. Мастеровых сопровождал священнослужитель. Молодой, не старше тридцати, высокий ростом, широкий в плечах, с благородными чертами лица.

– Кто это? – спросила Софья.

– Новый епископ Андрей, – прошептала мать. – Он заходил к нам представиться Михаилу и служил литургию в прошлое воскресенье. Разве не помнишь?

– Ну, да, – неопределенно кивнула Софья, не отрывая глаз от священника, который энергично обсуждал с мастерами размеры будущего иконостаса.

Мать и дочь подошли к епископу:

– Благослови, владыка.

Андрей обернулся, оторвавшись от своего занятия. Он только сейчас заметил, что в недостроенном храме есть кто-то еще кроме него и мастеров. Епископ благословил княгиню-мать, а затем молодую княжну.

Когда пальцы Андрея коснулись сложенных крестом ладоней Софьи, ее сердце неожиданно екнуло, а щеки залились румянцем. Она отпрянула, так и не поцеловав руку священнику, как того требовал обряд,

– Я рада, что строительство храма не остановилось со смертью преосвящейнейшего Симеона, – сказала Ксения Юрьевна.

Андрей поспешил отвести взгляд от смущенной княжны.

– Я знайшел отличных иконописцев, – сказал он княгине. – Работа над деисусом53идет полным ходом. Коли есть желание, вы можете разом со мной наведаться в мастерню.

– Благодарю, – ответила Ксения. – Твери, несомненно, везет на епископов. Но по твоей речи, владыка, я вижу, что родом ты не из этих мест. Или я ошибаюсь?

– Твоя правда, княгиня. Я с Литвы, как и покойный Симеон. Мой батька был князем Нальшанским54. Псковский князь Довмонт напал на наши земли. Захватил в полон мою мать, брата и меня самого, тогда еще дитя. А потом убил нашего батьку.

– Какой ужас, – охнула Софья.

– Чего только не услышишь об этом Довмонте, – покачала головой Ксения Юрьевна. – Для одних он – герой, для других – убийца. Все перепуталось на этом свете.

– Каюся, меня посещали думки о мщении, – признался Андрей, – но это минуло. Я принял православие, отказался от мирского життя, и Господь привел меня в Тверь.

– Понравился мне новый епископ, – сказала Ксения Юрьевна, как только они с дочерью вышли на свежий воздух. – Сразу видно, что он исполнен искренней веры и не только на словах.

– А глаза у него грустные, как у больной собаки, – вздохнула Соня, потрясенная рассказом Андрея.

– Э-эй, – остановилась Ксения и с подозрением посмотрела на дочь, – ты на епископа заглядываться не смей. Он монах.

– Андрей по рождению князь, и это сразу видно… – мечтательно произнесла молодая княжна и не удержалась от вздоха.

– Он был князем в другой жизни, и имя тогда у него было другое, которого ты не знаешь, – рассердилась мать. – А к тебе скоро сваты приедут, и надеюсь, на этот раз сговоримся. Сама подумай, тебе скоро двадцать. В таком возрасте пожилой вдовец и то не всякий позарится.

Софья умоляюще сложила руки.

– Маменька, прошу, не отдавай меня замуж! Не хочу покидать наш город, не хочу, как моя старшая сестрица, умереть на чужбине, не видя рядом ни одного родного лица. Как представлю, что ей пришлось пережить, так дрожь берет.

– Рядом с твоей сестрой был ее муж, князь Галицкий55, – сердито сказала мать.

– А ты знаешь, что он за человек? Ты ведь его даже в глаза не видела. Приехали сваты и увезли нашу Ксюшу неизвестно куда и неизвестно к кому. Я такой судьбы не хочу. Лучше в монастырь.

Софья часто заморгала и быстрым шагом пошла к княжеским хоромам. Ксения Юрьевна догонять дочь не стала. Перебесится, успокоится. Только б Михаил не вмешался. Он вечно становится на сторону сестры. Вот и дожили до двадцати лет в девках. Позор, да и только.

Прошло два года. В Орде в очередной раз сменилась власть. Ханом стал некий Тохта, и всем князьям было велено явиться к нему, чтобы подтвердить свои ярлыки.

Михаил Тверской с боярами отправился в Сарай, а по дороге завернул к Великому князю в Переславль-Залесский.

Дмитрий Александрович радушно встретил Михаила и познакомил его со своим младшим братом Даниилом Московским.

– Зря ты едешь в Сарай, нечего там делать, – сказал Великий князь Михаилу.

– Как же мне не ехать, – удивился Михаил, – если хан велел получить у него ярлык?

– Тохта – человек Ногая, мелкая сошка, – разъяснил Дмитрий. – Вся сила у Ногая. Я и брату своему Даниле то же самое говорю.

– Давай вместе поедем в Крым к Ногаю, – предложил Даниил. – И в пути веселей, и от лихих людей отбиваться проще.

– Да я что, я не против, – согласился Михаил. – Мне что Тохта, что Ногай – один черт. И приятная компания не помешает.

Даниил был на десять лет старше двадцатилетнего Михаила, но они сразу нашли общий язык, а когда добрались до Крыма, стали закадычными друзьями.

Они не знали, что Тохта вовсе не желал мириться с положением мелкой сошки. А Андрей Городецкий только и ждал удобного момента, чтобы свергнуть старшего брата с Владимирского престола.

Андрей заручился поддержкой Смоленского, Ярославского, Углицкого и Белозерского князей. Вместе с ними он отправился в Сарай, чтобы поклониться Тохте, а своих братьев и Тверского князя обвинить в измене.

Как только Михаил покинул Тверь, Ксения Юрьевна развила бурную деятельность. Она хотела до возвращения сына выдать замуж засидевшуюся в девках дочь.

Через пару месяцев в Тверь приехали сваты.

– Слава Богу, договорились, – сообщила Ксения, заглядывая в светелку к дочери. – Собирайся в дорогу. Завтра повезут тебя к жениху. И не вздумай реветь. Увидит князь бледную и с красным носом – откажется, и просидишь до конца дней своих в девках.

– А если мне в девках хорошо? Если я не хочу уезжать? – снова завела свою песню строптивая Соня.

– Все уже решено, – отрезала Ксения. – Не заставляй меня краснеть перед людьми.

Мать ушла, а несчастная Соня с ногами залезла на лавку и обхватила руками поджатые колени. Так и сидела до самой темноты, жалея себя до слез. Не хотелось ей уезжать из родного города, не хотелось жить в чужом краю, где не будет ни матери, ни брата, ни епископа Андрея. При мысли об Андрее ее сердце забилось чаще, а в голову тут же пришло решение.

– Если он – монах, то и я стану монахиней, – сама себе вслух сказала Софья, спрыгнула с лавки и стала одеваться.