Елена Кулешова – Сахалинская симфония (страница 7)
– А расскажите нам ещё про кайдзёв, – Артём-генетик положил голову на сложенные ручонки, заинтересованный донельзя: ребёнок, которому начали читать сказку, да отвлеклись на закипевший чайник.
Авдеев хмыкнул про себя: «Какие б они ни были умные, это всё равно дети». И продолжил травить морские байки с учётом нежного возраста слушателей. И про кота, который оброс шерстью после удара током, и про злючую мазь, которую нельзя смывать водой, и про то, почему матросов называют «рогатыми», механиков «маслопупыми», а специалистов по искусственному интеллекту «дроноводами». Ребятня слушала, кто-то даже записывал на полуигрушечные сейверы отдельные фразы. Но особенно всем понравились истории про «кайдзёв», и даже та, где повар подкармливал одну такую ящерицу, а она выросла, вылезла на сушу и сожрала всех кур у повара, и он еле спасся, забравшись в огромную кастрюлю.
Урок закончился, дети разбежались играть на перемену, а Авдеев всё сидел перед включенным экраном, и дивился: как мир изменился за какие-то двадцать пять лет? Будто улетел он куда-то на ракете, а вернулся в будущее, и бродит тут, дикий и устаревший. Еще лет пять, и можно будет проситься в лунный санаторий. Раньше, в период до «ЭРЫ-ГЛОНАСС», какой-то умник придумал термин «время дожития», мол, наступает момент, когда человек превращается в обузу общества – только ест, спит, ничего не производит. И все ждут – не дождутся, пока он склеит ласты. В новом мире, даже при обещанной продолжительности жизни с белками-эфками в сто двадцать лет, никто и помыслить не мог «доживать». До самого последнего дня жизнь была полнокровной и яркой… У всех, кроме, разве что, Авдеева и группы его водолазов, таких же возрастных мужиков, как и он сам. Да, спасали и ныряли, но в целом, если так разобраться, просто ликвидировали последствия глупости предыдущих поколений. Мусорщики-ассенизаторы. Поэтому, когда Авдееву представился случай сделать что-то реально полезное, он даже как-то воспрял духом.
Но не успел. В девять утра 27 мая прозвучал сигнал тревоги: именно на сегодня, после полудня был назначен осмотр трубопроводов «Анивы-8». Точнее, Авдееву так сказали. Но, как выяснилось, ни Филатова, ни инженер Черепичный, ни вообще никто не знал об этой инспекции. Корней Маковский потом на суде сообщит, хватаясь за сердце, что стремился сохранить проверку в тайне, чтобы виновные в подмене материалов ничего не сумели скрыть.
Судья спросила только:
– И каким образом могло произойти сокрытие улик, если купол «Анива-8» уже был спущен на воду и находился в закреплённом состоянии на грунте?
Маковский даже ответить не успел: зал загудел, заморгал сигналами онлайн-сессий, спутниковых ВКС, запульсировали висящие в воздухе кнопки принудительно отключенных микрофонов информационных порталов и телепрограмм. На табло общественного резонанса строки вопросов не ползли – прокручивались ускоренно, как титры. Маковский закрыл лицо красными, распухшими руками и попросил затемнить стекло будки обвиняемого. Судья объявила перерыв…
…Но до суда было ещё далеко, а Авдеев собирался уже сейчас: разбудил всю группу быстрого спуска, растолкал медика и потребовал сделать инъекцию тенолиофа-про, чтобы ускорить подводный спуск, и всё равно опоздал.
– Товарищ полковник, а что делать-то будем? – спросил у Авдеева белобрысый карел Тойво Пяйвянен, специалист по экстремальным спускам, первый по количеству обследованных трюмов затонувших кораблей, гибкий и длинный как мурена. Тойво был славен тем, что один раз застрял в испанском галеоне, затонувшем в 1687 году. К счастью, водоплавающего карела удалось быстро обнаружить в мутной взвеси: трижды товарищи доставляли ему баллоны с дыхсмесью, пока дроны-термиты разгрызали гнилые доски обшивки, укрепляли шпангоуты, разносили в мелкую пыль острую щепу. Все эти долгие часы Пяйвянен шутил, подбадривая товарищей, которые тогда, фигурально выражаясь, изгрызли себе все локти. Второй случай был в Арктике, когда тюлени приняли лёгкого водолаза за своего соплеменника, и никак не хотели отпускать, тащили на спинах далеко в океан, играли и били ластами по голове, когда тот пытался свернуть с пути.
– Что они тебе обещали, Тойво? – шутили коллеги. – Небось, местечко на тёплом лежбище, рыбное изобилие, красивую жену. Толстую, гладкую…
– У меня это всё и так есть, – отзывался Тойво, и, конечно, лихо врал: только Авдеев знал, что дома у Пяйвянена нет – сгорел вместе с родителями, невеста погибла во время экспедиции к Европе, спутнику Юпитера, – трагическая случайность. А лежбище молодой водолаз присматривал на века. Он, как признался однажды командиру, надеется найти покой в море, раз уж в космонавты его не взяли. Тошно было Пяйвянену на твёрдой планете Земля, и раз он не смог отрастить себе крылья, то всячески старался заиметь жабры, плавники и хвост.
– Так что будем делать? – повторил Тойво.
– Ждать будем, – хмуро ответил полковник, потому что прибыли они к месту отрыва «Анивы-8» через четыре с половиной часа после катастрофы. А за это время бродячая станция ушла в неизвестном направлении, как прикинул Авдеев, километров на пятьдесят. С воздуха найти её не смогли. Море молчало. Ближайшая подводная лодка прибывала, если верить рации, шесть склянок пополудни[19]. Но была она колченога и беспомощна: «Касатка-46» оказалась рядом с местом тектонического разрыва, практически в эпицентре землетрясения. Её шваркнуло волной, и оглушило: снесло радарную установку, акустик получил травму головы и разрыв барабанной перепонки (лежал в медикаментозном сне в лазарете), а нейросеть ушла в блэкаут. «Отдала концы наша НейроМашенька», – заключил кап-два Филиппов, командир подлодки: «Глухие мы теперь, как тетери. На базу идём, не взыщите».
Над головой полковника пролетела чайка. Жирная. Хвост чёрный. В полёте чайка разевала клюв, но крика Авдеев не слышал, в чём уловил иронию: он тоже может орать сколько угодно, только толку с того не будет. Вот и сейчас надо бы искать бродячий купол, а они ждут разрешения от начальства.
А начальство ждёт… А кто его знает, чего ждёт начальство. У моря – погоды. Только Авдеев сидит на берегу Охотского, а начальство, наверняка, где-нибудь на Бали или в Новой Зеландии. Не в том дело, что там тепло и вкусно кормят: полковник был искренне убеждён в том, что если человек работает на совесть, находя время на общественную работу, учёбу, семью, спорт и всякое такое, то отдыхать ему ни к чему – он и так в гармонии. А на юга таскаются только те, кто на работе не перетруждается. Такое вот у полковника Авдеева было парадоксальное мнение, подкреплённое многолетним опытом.
И с морем он находился в не проходящем состоянии влюблённости лет с десяти, с тех самых пор, как поймал своего первого бычка в Геническе. Бычок был зубастый, страшный и вкусный. Море виделось точно таким же – и оно любило терпеливых и усердных. Задачей Авдеева было найти баланс между этими двумя полезными качествами – и принять наконец решение.
Залив Анива. Нереиды, 27 мая 2048 года. 13:44
Если вы никогда не видели, как плавает тюлень – стоит полюбоваться. Но не с берега, и не с борта судна, а из-под воды: шея его удлиняется, ласты, сложенные бесполезными обрубками по бокам, расправляются, и он начинает напоминать чудной лайнер, аэробус, который, в отличие от железного, может грациозно поворачиваться и смотреть на тебя огромными чёрными глазами. Воды залива Анива – удивительные: наверху, если смотреть с борта, они сине-чёрные, с карамельной пеной по краю, как на картинах Хокусая. Чуть ниже, где и можно встретить тюленя, вода мутная, сине-голубая, того цвета, которым художники Индии так любят рисовать своих задумчивых богов. Вода скручивается в жгуты, лениво вращается вокруг оранжевых морских губок, похожих на поставленные стоймя греческие амфоры, щекочет медлительных голотурий, ползающих по боку затопленного сухогруза, нарушает траекторию скольжения зубастых мурен.
Ещё ниже вода становится совсем прозрачной, и видно, как водоросли, будто выплавленные из уранового мягкого стекла, растекаются по дну. Камбалы трепещут боками как павловопосадские платки на ветру: только вот у платков, даже самых дорогих, нет таких выпученных испуганных глаз… в целом, у них вообще глаз нет, что это я? Из кустов ламинарий выглядывают бычки, точно черти в лохмотьях – рогатые, губастые, покрытые шипами и тряпичными лоскутами. Смотрят, смотрят, выжидают момент, а потом со всех ног – или плавников, что точнее, – кидаются прочь, хотя никто их и не преследует. А вот пловца могут преследовать миноги, которых в последние годы, как опустел океан, развелось видимо-невидимо: длинные, узкие, юркие они уходили даже от рыбацких сетей на корюшку. Если поймать миногу и надавить слегка на голову по бокам, откроется круглая бездонная пасть-присоска, чёрная дыра, окружённая острыми роговыми зубами. Экологическая катастрофа разразилась в 2046 году, когда сотни тысяч молодых миног скатились из речных гнездилищ в море и почти извели макрель: пять лет миноги плодились бесконтрольно, и настал их час.
Переверзев изучал этот вопрос, и пришёл к выводу, что, когда таймень и нельма вымерли, жрать миног стало попросту некому. Чайки обленились ещё лет пятьдесят назад, предпочитая питаться на помойках, а потом, когда помойки на Сахалине переработали подчистую, перешли на ощипывание туристов и пиратство на рыбзаводах. Эти, конечно, от налётов хулиганских страдали, но чаек бить был запрещено. Как бы то ни было, вёрткие кусачие миноги птиц интересовать перестали.