Елена Крюкова – Побег (страница 23)
– Какой выберешь? Ну-ка, а?
– Ильич любит рыбку.
– Всегда любил.
– Может, с осетринкой?
– Володя, бери с осетриной, не ошибешься!
– Да, на Волге нашей, в Симбирске… помню…
Сестра и жена разговаривали отрывисто, сбивчиво, радостно. Ильич выхватил из ладони у Крупской хлеб с осетриной и опять жевал, жевал. Солнце пригревало. На скатерке рыжими огнями горели помидоры-дульки. Ленин прожевал кусок, проглотил и оглядывался вокруг, шаря по подлокотнику кресла рукой.
– Что он ищет?
– Что ищешь, Володичка?
– Что тебе подать?
– А! Он хочет пить! Где другая корзинка?
Из корзины извлекли бутыль и термос. В бутыли плескалось оранжевое питье.
– Морковный сок, Евдокия недавно надавила! Очень полезно! И для сердца, и для пищеварения!
Крупская откупорила бутыль, взяла со скатерти стакан и налила в стакан соку, и неуклюже перелила, сок вылился на листья и сухую траву, и она, наклонив к стакану толстое лицо, вхлюпнув в себя жидкость, быстро отпила.
– На-ка, попей, и правда пить уже очень хочется!
Она держала стакан, Ленин пил.
Оторвался от стакана, глядел на жену благодарно. Приоткрыл рот. Все затихли – сейчас что-то скажет.
– Ка-кое ща… ща… счастье!.. жить…
И все тут же закивали, засоглашались: да, да-да, это правда, какое же счастье жить! великое счастье! жить, это самое прекрасное! да, Володя, ты прав! да, Владимир Ильич, и все мы будем жить, и вы будете жить, еще как будете! вот видите, как мы хорошо гуляем! да, Володя, а тебе не холодно? нет? – и в общем хоре радостных голосов вдруг опять раздался его голос, спотыкающийся, запинающийся, будто шел хромой человек и спотыкался, и падал то и дело:
– Ре… вольвер. Ре… воль!.. вер!
Все утихли. В ветвях пели птицы прощальную песню.
Охранники, что несли корзины, и тот, кто катил каталку, ушли дальше на взгорок, бдительно озирались по сторонам. Три здоровых человека смотрели на одного больного, и силились понять, что он бормочет, и не могли.
– Что, Володя? что? какой еще револьвер?
– О чем он, Маняша? – спросила Крупская, шлепая бледными рыбьими губами.
Ленин поднял руку. Он глазами кричал им: помолчите! послушайте! я вам все сейчас скажу, вы все поймете!
– Если бы… мне… ре-вольвер… я бы… за… за…
Все ждали.
– За… стре-лился, чтобы… не… му!.. читься.
И внятно, и вдруг быстро, без запинки, сказал, зло и отчетливо:
– Надоело мучиться!
Крупской лицо будто обсыпали мукой.
– Что это вы такое болтаете, – она вдруг назвала мужа на "вы", – Владимир Ильич…
Ленин, наоборот, покраснел от усилий говорить связно и быстро.
– Хоть бы кто… револьвер по-да-рил!
– Что это ты, Володя…
Маняша тоже побелела.
– Ничего та… кого! Правду говорю! Ус… ус… ус… тал!
А сам улыбался.
Говорит зло, а все улыбается.
И птички поют. И грибочками пахнет. И девочка Надя, чего тебе надо, в растерянности и в ужасе режет острым дворянским ножом осетринку, ничего не надо, кроме шоколада, шоколада нету, на тебе конфету, а конфеты мы взяли? К чаю?
Бойцы вдали закричали:
– Здравия желаем, товарищ Сталин!
По сухой и по живой траве к ним, освещенный солнцем, с летней беспечной улыбкой, медленно наступая сапогами на сухую ломкую, хрустящую листву, шел Иосиф.
– Здра-вия, видишь ли, жи-лают! Всо верно. И я вам здра-вия жи-лаю! Ну как оно, на воздухе, аппетит на-гуляли?
Марья Ильинична наклонила голову. Постепенно розовела. Крупская заправила седые космы за уши.
– Тепло, Иосиф… да, гуляем вот… да, здравствуй!
Сталин обвел глазами скатерть с яствами.
– Нэ угас-тите чем-нибудь вкус-неньким?
Надя вскочила. Указала на землю. На расстеленную фланель.
– Садись!
Сталин, согнув ноги в коленях, сел, морщась: колени болели. На солнце ослепительно сверкали намазанные ваксой сапоги.
Надя намазала хлеб икрой и поднесла мужу. Он ел бутерброд с икрой, а она на вилке уже тянула ему помидорину.
– Эй, а вы-пить у вас тут нэт?!
Хохотал, сам хватал дульки, огурцы, хрупал, хруст раздавался из-под его усов.
Он напоминал сейчас Наде хищного зверя в клетке, которого смотрители кормят, и он красиво, хищно ест, и интересно смотреть, и опасно: сейчас кинется и тебя загрызет.
– Иосиф, – строго, как учительница в школе детям, произнесла Крупская, – ты с ума сошел, какая выпивка. Ильичу мы взяли вот соку, а нам чай. Будешь чай?
– Давайте, хлэб-ну!
Крупская плеснула чаю в стакан. Сталин и правда шумно отхлебнул, закатил глаза.
– Ого, га-рячий! Аб-жегся я! Вы ка-варная, Надежда Кан-стан-тинавна.
Допил чай. Швырнул, не глядя, на скатерть пустой стакан. Ленин смотрел на Сталина выпученным глазом. Другой глаз, что поменьше, был у него полузакрыт. Спицы колеса светло, сумасшедше блестели на солнце.
– Што смот-ришь, Вла-димир Ильич? И я имэю право на от-дых!
Встал с земли на удивление легко, будто кавалеристом на коня вскакивал. Шагнул к Наде. Посмотрел на нее, и она поняла.
– Мы па-гуляем нэ-много, та-варищи.
Все смотрели им вслед.
…на взгорке, рядом с поляной, где на солнце ели вкусную еду люди, в сосняке, между смолистых красных стволов, женщина покорно лежала под мужчиной, раскинув спокойные и бессильные руки, и от рук ее и от ее безвольного тела пахло грибами, осетриной и семгой.