Елена Красивская – Жена офицера (страница 2)

Время шло. Я росла. И в моей жизни, как и у каждого ребёнка, наступил новый период. Уже не такой безмятежный, более сложный, но не менее интересный. Период, где предстояло учиться не только запускать кораблики, но и строить свои собственные, более крепкие, суда. И отправляться на них уже не в воображаемое, а в самое что ни на есть настоящее плавание.

Глава 2 Принятие себя

В семь лет, как многие дети я пошла в первый класс. Если честно, то я не помню торжественную линейку, не помню сам класс. Помню первую учительницу Галину Николаевну.

Галина Николаевна, строгая, но полная любви к своему делу, к своим ученикам. Я уверена, что на мой профессиональный выбор повлияла и она.

В школе я училась хорошо, конечно могла бы и лучше, но мои любопытство и любознательность, жажда общения отвлекали меня на уроках. Как говорила Галина Николаевна моей маме: " У Лены в попе ёжик". Ха-ха смешно.

Сколько же интересного происходило в школе и в не её стен!

Сколько всего с ребятами делали: запекали картошку в каком-то заброшенном доме, катались на санках с горки во дворе школы, участвовали в танцевальных конкурсах и многое, многое другое.

Эти воспоминания вызывают улыбку и греют душу.

Но мне пришлось сменить школу. Родителям дали новую квартиру и мы переехали.

Началась другая часть моего становления.

Переехали мы в середине учебного года, это был третий класс.

Не скажу, что меня приняли в новом классе с распростёртыми объятиями, но более менее.

В новом классе учителя ко мне отнеслись хорошо. Видимо, сработала какая-то внутренняя установка взрослых — новенькую надо поддержать, вникнуть, помочь. У доски я отвечала без запинки, в тетрадях — идеальный почерк. Учительница литературы даже как-то сказала при всех: «Вот, учитесь, как нужно выражать мысли».

А вот ребята... Ребята были неоднозначны. До сих пор не знаю, в чём была причина. Может, в моей излишней правильности? В том, что я слишком старалась? Или просто в том, что я была чужая, пришедшая со стороны, ворвавшаяся в их сложившийся мир со своими "тараканами" и порядками.

Конечно, я пыталась. Улыбалась. Спрашивала, можно ли списать домашку (хотя сама всё решала). Делилась конфетами «Алёнка», которые мама клала мне в портфель. Открытых конфликтов не было. Никто не отнимал портфель, не обзывал. Все общались. Но это общение было как тонкий лёд — формальное, скользкое, готовое треснуть в любой момент.

Мне кажется, больше всего меня недолюбливали девочки. Они уже разбились по стайкам, со своими секретами, условными знаками и хихиканьем за спиной. Я была для них белой вороной — слишком самостоятельной, слишком непохожей на них, с их куклами и разговорами о мальчиках из параллели. Их взгляды были как маленькие булавочные уколы — не больно, но чувствительно.

Мальчишки... Они были проще. Они совершали разные глупые поступки, чтобы привлечь моё внимание: дёргали за косу, подбрасывали в ранец жуков (натуральных, из школьного сада), кричали что-то невнятное, когда я проходила мимо. Я делала вид, что ничего не замечаю, но внутри смеялась. Смешные мальчишки. Дети. Хотя сама была всего на год-два старше.

Но это отчуждение тяготило. Мне хотелось не просто быть «той, с кем водятся», а своей. И в один из дней я решилась на отчаянный шаг. Решила всех объединить. Не ждать милости, а создать повод.

Я раздала приглашения, написанные цветными фломастерами на тетрадных листах: «Приходи сегодня ко мне в гости. Будет вкусно. Лена».

Папа был в полёте (он у меня пилот), мама на работе до вечера. Квартира была в моём полном распоряжении. Угощать было чем — мама накануне, словно предчувствуя мой план, испекла огромный, с пышной румяной корочкой, рыбный пирог из карпа. Он лежал на кухонном столе, источая умопомрачительный аромат свежего теста.

Пришли все. Даже те девочки, что смотрели булавками. Смущённые, любопытные, с широко раскрытыми глазами. Некоторые мальчишки принесли подарки — засахаренные орешки в коробочке, новую ручку, открытку с котёнком. Думали, у меня день рождения. Было неловко, но дико приятно. Сердце ёкало от этой неожиданной детской щедрости.

Мы ели пирог прямо руками, потому что вилок на всех не хватило. Пили лимонад из гранёных стаканов. Смеялись над чем-то глупым. В тот момент, за столом, заляпанным крошками, мы были не чужим классом, а просто ребятами. Грани стёрлись. Отношения действительно потеплели. На следующий день мне улыбались уже искренне, делились мелом, звали играть в салочки на перемене.

Но странное дело — даже после этого прорыва, после рыбного пирога и общего лимонада, в этой школе мне было тяжело. Я не ощущала её родной. Стены здесь были другими, не теми, к которым привыкла спина. Школьный двор — слишком правильным, без моих заветных потаённых уголков. Даже звонок звенел как-то чуждо, металлически и резко.

Я была как пересаженное растение, которое прижилось, пустило корни, но всё равно тянется к тому, старому солнцу, которого здесь, в этом новом месте, было чуть меньше. Или это солнце светило как-то по-другому — не согревая до самых кончиков пальцев, а лишь поверхностно касаясь кожи.

Я поняла тогда, что можно завоевать расположение, но нельзя по заказу вызвать в душе чувство дома. Оно либо есть, либо его нет. И эта школа, несмотря на ставших друзьями одноклассников и добрых учителей, так и осталась для меня красивой, но чужой декорацией, в которой мне предстояло отыграть ещё несколько лет своей роли — роли новенькой, которая так и не стала до конца своей.

Спустя несколько лет наша семья опять переехала, и я опять сменила школу в середине учебного года, седьмого класса.

Я сейчас понимаю, что эти переезды формировали моё терпение и принятие нового места. Жизнь в разъездах, как кораблик плывущий по весеннему ручью...

Глава 3 Первая любовь

Он ничего не говорил, а просто смотрел на неё из далека.

Она чувствовала его взгляд. Мурашки бегали по рукам. Думать о таблице Менделеева, а тем более о реакции окисления, которую показывала учительница, совсем не хотелось.

Я, да это была я, взяла маленькое зеркальце, которое всегда носила с собой, и стала наблюдать за ним. Как же билось сердце! Оно не хотело сидеть в груди. Всё, всё моё тело хотело бежать к нему. Но...!

Он молчал. Он ничего не говорил, ничего не делал.

Все в классе и школе знали, что, между нами. Все чувствовали эту энергетику — густую, тягучую, как мёд.

- Почему, нет? - задавалась я вопросом.

В один из осенних дней я решилась. Подошла к нему.

Боже, как же страшно - волнительно!

Что я только не передумала.

Вот, вот сейчас он засмеётся надо мной или скажет: " Ты, что дура?". Но я стояла и смотрела на него.

Он молчал.

Я, задыхаясь внутри всеми органами, молчала и только в голове вертелся один вопрос: " Почему?".

Сил держать всё в себе не было. Сказать никому я не могла, да и не хотела. Слишком хрупкое и сильно личное было то чувство, которое родилось где-то внутри.

Решила, что напишу ему письмо. Мысли кружились в голове, как осенние листья, но слова не складывались в строки. Как выразить то, что бушует внутри — эту смесь восторга, страха и сладкой тоски? В школьной хрестоматии лежал готовый ответ — "Письмо Татьяны к Онегину". Гениальное, отчаянное, совершенное.

Я благополучно переписала его на листок в клеточку, старательно выводя каждую букву. Строки Пушкина легли под мою руку как родные: "Я к вам пишу — чего же боле? Что я могу еще сказать?" Казалось, сам гений русской поэзии стал моим соавтором, вложив в уста Татьяны все невысказанные чувства моей шестнадцатилетней души.

Сложив исписанный листок вчетверо, я пошла к нему домой. Шла гордой, уверенной походкой — не просто влюблённая школьница, а героиня романа, совершающая судьбоносный шаг. Вечерний воздух был прохладен, но щёки горели. В руке зажатое письмо казалось то невесомым, как пух, то тяжелым, как камень.

Дом его был обычной пятиэтажкой. Я долго мялась у двери его квартиры, слушая, как бьётся сердце — громко-громко, будто оно хочет вырваться и убежать обратно. Страх сжимал горло: а вдруг он рассмеётся? Вдруг прочтёт при друзьях? Вдруг молча порвёт, даже не взглянув?

Но смелость — или отчаяние — взяли верх. Набравшись духу, я нажала кнопку звонка. Резкий, пронзительный звук прошёл через каждую клеточку моего тела, отозвавшись где-то глубоко внутри. Казалось, этот звонок слышал весь мир, вся вселенная, а не только он за этой дверью.

Секунды ожидания растянулись в вечность. Я готовилась к любому исходу — к насмешке, к неловкому молчанию, к чуду. Но дверь так и не открылась.

Тишина в подъезде стала вдруг оглушительной. Письмо в моей руке внезапно показалось наивным, глупым, ненужным. Весь мой романтический порыв разбился о дверь его квартиры, за которой, как выяснилось, никого не было.

Не знаю зачем, но я стала ждать.

Сердце колотилось так бешено, что казалось — вот-вот выпрыгнет и останется биться на холодном бетоне подъезда. Но уйти я не могла. Желание получить ответ — любой ответ! — было сильнее страха. Отступить сейчас значило сдаться. А потом, ночами, грызть себя мыслями о том, что могло бы быть, если бы я только... если бы я не испугалась. Нет, лучше получить отказ, чем вечное «а что если».

И он пришёл.

Шаги в подъезде, скрип двери. Он появился в проёме, и время замерло. В руках у меня было то самое письмо — уже помятое от волнения, пропитанное теплом ладоней.