Елена Красивская – Жена офицера (страница 3)
Я держалась, как могла. Казалось, всё тело стало чужим, непослушным. Протянула конверт. Он взял его молча, пальцы лишь слегка коснулись моих. И потом... он просто смотрел на меня. Ни слова. Ни вопроса. Ни намёка на эмоцию в глазах.
Тишина стала физически ощутимой, тяжёлой, давящей. Она заполнила всё пространство между нами, превратив его в непроходимую пустыню.
Я что-то пробормотала. Тихий, невнятный звук, больше похожий на стон запертой в груди птицы, чем на человеческую речь. Что я хотела сказать? «Прочитай». «Ответь». «Скажи что-нибудь». Но губы не слушались, а голос предательски дрожал.
ОН МОЛЧАЛ...
Это молчание резало больнее любых слов. Оно было не задумчивым, не растерянным. Оно было окончательным. Как приговор, вынесенный без суда.
Тогда во мне что-то перевернулось. Страх сменился яростью — яростной, чистой, почти благородной. Я собрала всю волю, всю гордость, всё, что во мне оставалось от той девочки, что пришла сюда с письмом Татьяны в руках.
И я сказала. Уверенно. Громко. Чётко, чтобы каждый слог отпечатался в этой гробовой тишине:
— ПОКА!
Развернулась и ушла. Не побежала — пошла. С прямой спиной, хотя ноги были ватными, а в глазах стояли предательские слёзы. Я не оглянулась. Не могла. Знать, что он всё так же стоит и смотрит мне вслед своим безмолвным взглядом — это было бы уже слишком.
Он молчал.
Даже тогда. Даже когда дверь за мной захлопнулась, отрезав меня от него навсегда. Его молчание последовало за мной, как тень. Оно поселилось во мне — холодный, тяжёлый камень на дне души.
Прошёл год.
Целый год я носила это молчание в себе. Сначала как открытую рану — больно, стыдно, хотелось спрятаться ото всех. Потом как шрам — уже не болит, но напоминает о себе при каждом неловком движении души.
И вот он вернулся. В наш класс. Просто вошёл в начале учебного года и сел за свою парту, как будто и не пропадал целый год. Как будто между нами не было того вечера, того письма, того оглушительного молчания в подъезде.
Переглядки продолжались. Тот же взгляд — тёмный, глубокий, нечитаемый. Тот же вопрос в моих глазах: «Почему?» Тот же ответ в его: молчании.
Надежда — глупая, упрямая, не желающая умирать — теплилась где-то глубоко внутри. Может, сейчас? Может, после урока? Может, он просто не знал, что сказать тогда, а теперь созрел? Надежда шептала: «Поговорить. Хотя бы раз. Просто поговорить».
Но он молчал.
Я очень ждала выпускной. Последний шанс. Все формальности позади, можно наконец перестать быть просто одноклассниками. Можно подойти и сказать... Что сказать? Всё, что копилось годами. Все вопросы, все обиды, все невысказанные слова, что душили меня по ночам. Чувства, которые не исчезли, а лишь ушли вглубь, снова поднимались, переполняя грудь. Дышать рядом с ним становилось трудно — воздух будто сгущался, становился тяжёлым, сладким и опасным.
Я надела самое красивое платье. Синее. Сердце стучало в ритме вальса, который вот-вот должен был начаться. Я готова была на всё — на новый разговор, на новое молчание, даже на новый отказ. Лишь бы поставить точку. Лишь бы узнать.
Но он не пришёл.
Я стояла у окна актового зала, сжимая в потных ладонях крошечный бумажный кораблик — тот самый, который сделала на удачу.
Чувства переполняли грудь, дышать при нем становилось трудно...
Он пропал....
Музыка играла, пары кружились в танце, смех лился рекой. А я стояла у окна и смотрела в тёмную улицу. В руке размокал от слёз бумажный кораблик. Казалось, он уплыл. Тот мальчик с тёмными глазами. А с ним уплыла и та девочка, которая могла так безрассудно любить, так смело нести письмо и так долго ждать ответа.
Я вышла на улицу и запустила кораблик в первую же лужу. Он намок, перевернулся и потонул за секунду. Как и моя надежда.
Вернулась в зал, улыбнулась, станцевала с первым, кто пригласил. Но внутри была пустота. Тихая, беззвучная, окончательная. Я поняла: некоторые истории не заканчиваются точкой. Они заканчиваются многоточием.
Мы встретились спустя несколько лет.
Волнение захлёстывало обоих. Флюиды распространялись на километры.
Мы сидели и смотрели друг на друга. Смогли сказать только "Привет".
Мы молчали!
Глава 4 Его правда. "Молчание". Мысли, которые он так и не озвучил.
Она опять смотрит в это дурацкое зеркальце. Наверное, проверяет, не размазалась ли тушь.
Хотя какая разница? Она и так красивая.
...Чёрт.
Нет, серьёзно — как ей это объяснить? Что я немею, когда она рядом. Что вчера три часа репетировал перед зеркалом:
А сейчас просто не могу.
А сейчас я просто не могу. Не могу заставить эти слова вырваться наружу. Они застряли где-то под грудной клеткой, колотясь вместе с сердцем, как пойманные птицы.
Она думает, я её не замечаю? Да я всё замечаю.
— Как краснеет, когда учительница её хвалит — не вся лицом, а только кончики ушей и шея, будто её слегка ошпарили солнцем.
— Как пахнет её шампунь, когда она проходит мимо моей парты. Клубника. Точно. Этот запах сводит меня с ума.
— Как она поправляет волосы, когда решает задачу у доски — один локон всегда выбивается, и она закручивает его на палец.
Но я — трус. Самый настоящий. С тремя спортивными разрядами и умением драться, но абсолютный трус перед двумя её синими глазами. Лучше промолчать. Лучше сделать вид, что мне всё равно. Лучше просидеть всю жизнь в этой немой агонии, чем рискнуть и услышать её тихий, насмешливый голосок: "Ты что, дурак?"
Учительница что-то спрашивает. Голос её доносится как из-под воды: "...реакция окисления железа... " Я не слышу. Весь мой мир сузился до одного затылка с русой косой за три парты впереди. Весь класс вдруг грохочет смехом — наверное, над моей отрешённой физиономией. Она оборачивается, чтобы посмотреть, над чем все хохочут. Её взгляд скользит по рядам и... останавливается на мне.
Она не смеётся. Она просто смотрит. Её губы слегка растягиваются в понимающей, почти нежной улыбке. А глаза...
Всё. Я тону...
Тону в этих бездонных, как два осколка неба, голубых глазах. В них нет насмешки. В них есть вопрос. Тот самый, который я задаю себе каждый день: "Почему молчишь?"
И в этот миг я понимаю самое страшное: она знает. Знает всё. Про мои репетиции перед зеркалом. Про птиц под грудной клеткой. Про запах клубники. Она просто ждёт, когда же у меня хватит смелости стать не немым зрителем её жизни, а участником.
Но я снова отвожу взгляд. В потолок. В учебник. Куда угодно. Снова молчу. Потому что иногда молчание — это не отсутствие чувств. Это их крик, загнанный так глубоко внутрь, что его уже не отличить от тишины.
И где-то там, в глубине, живёт слабая надежда: а вдруг она прочтёт этот крик без слов? Вдруг однажды она сама подойдёт и спросит: "Что ты молчишь?"
А я... я, наверное, снова просто покраснею и пожму плечами. Потому что я - Молчун. И это мой приговор. И моя единственная, жалкая правда».
Глава 5 Встреча через годы
Просторная, городская летняя набережная, обдуваемая лёгким ветерком с реки. Воздух пах водой, жареными семечками и сладкой ватой. Террасы кафе были заполнены влюблёнными парочками, в их смехе и тихих разговорах чувствовалась безмятежность долгого летнего дня. Из колонок лилась приятная, ноющая музыка 90-х — та самая, под которую мы взрослели.
Я сидела за крайним столиком, отодвинутым к самому парапету, чтобы лучше видеть воду. Всматривалась в даль горизонта, где небо медленно сливалось с гладью реки, и размышляла о прекрасных, безвозвратных минутах подросткового возраста. О тех днях, когда мир казался безграничным, а сердце билось так громко от каждого взгляда.
Кофе остывал в изящной фарфоровой чашке, но я не спешила его допивать. Мне вдруг захотелось того самого фирменного пирожного, с воздушным, тающим во рту кремом, которое делали только в этом кафе — легендарное «Облако». Настолько захотелось, что я повернула голову, чтобы поймать взгляд официанта, и взгляд, который встретила заставил моё сердце биться с космической скоростью, ладошки вспотели, в ушах зазвенело.….
Сердце не просто забилось — оно рвануло с места с космической скоростью, ударившись о рёбра так, что перехватило дыхание.
Время остановилось.
Он стоял в нескольких метрах, у стойки с мороженым, и смотрел прямо на меня. Не просто смотрел — всматривался, будто пытаясь сопоставить черты женщины в лёгком летнем платье с образом девочки из далёкого прошлого.
Это был он.
Моя первая школьная любовь. Тот самый Молчун. Тот, чьё молчание когда-то было для меня целой вселенной надежд и мук. Он почти не изменился. Тот же прямой, немного жёсткий стан, те же тёмные, глубоко посаженные глаза, в которых всегда читалась какая-то внутренняя, никому не доступная работа. Лишь у висков легла первая, едва заметная седина, да черты лица стали чуть твёрже, взрослее.
Он тоже узнал меня. Я увидела это по едва заметному, почти неуловимому движению его бровей и по тому, как его взгляд из рассеянного стал острым, сфокусированным только на мне.
Мы оба застыли. Шум набережной — смех, музыка, крики чаек — отступил куда-то далеко, превратившись в ненужный фон. Между нами протянулась незримая нить времени, соединившая прошлое и настоящее одним напряжённым, беззвучным диалогом.