Елена Ковалевская – Письмо, с которого все началось (страница 56)

- Они? - спросила я у Герты, указывая на них взглядом.

- Ага, они самые, - подтвердила она, и спросила: - Присоединяться будем?

- Для начала просто поговорим, - ответила я и направилась в их сторону.

Люди перед нами расступались как по мановению волшебной палочки. Еще бы! Мы ж вместо ряс сюркоты орденские на поддоспешники надели, у Герты вдобавок за поясом матово поблескивала секира, а у меня фальшион. Мы уверенно дошли до мужчин, и я обратилась к одному, прикинув на глаз что именно он за старшего - и поосанестей будет и таперт побогаче.

- День добрый, сестры, - учтиво протянул он. Надо ж, а не ошиблась!

- И вам добрый, - кивнула я вежливо. - Вы собрались тут выяснить, отчего ворота закрыли?

- Так ить... - неуверенно подал голос другой, с окладистой такой бородой с проседью. - А что?

- Да ничего, ничего, - постаралась сказать я как можно мягче. - Ничего особенного, даже можно сказать правильно, что вы тут собрались, - мужчины расслабились. Конечно, мы произвели на них впечатление; во-первых: подошли орденские и к тому же с оружием, а во-вторых: стоим вровень с ними ростом. Тут есть от чего беспокоиться и напрягаться. - Нужно обязательно выяснить: по всем ли правилам был объявлен карантин, все ли условности соблюдены.

От таких слов они, конечно же, приуныли. Ну а что они хотели, чтобы мы с гиканьем сразу же врубились в баронетские двери? Мне в этом городе торчать тоже не то ни к чему хорошему это не приведет. В случае чего, всем достанется: и нам, и горожанам. Были случаи: шел народ против власти. И что в итоге?! Виновников колесовали да жгли на кострах, а оставшихся в живых жителей принуждали вскладчину выплачивать огромные штрафы. Короче, мало никому не казалось. Так вот и здесь - чего на рожон переть? Может без мордобоя сумеем договориться. К тому же, если баронет поймет, что дело совсем труба, он городскую гвардию и стражу со стен отзовет, и на народ спустит. Попрут они против своих, не попрут, дело десятое, но все равно заваруха начнется - будь здоров, не кашляй!

- Вы с градоначальником уже говорили? - спросила я у них.

- Так ить, нет еще, - ответил тот, что с окладистой бородой. - Не выходят, на стук не отзываются.

Ну я бы на месте баронета, тоже из дома пока носа не казала.

- Угу, - кивнула я значительно, и принялась расспрашивать их дальше. - А заболевшие-то в городе вообще есть?

- Нету, - ответил старший. - Поговаривают, что полегли лишь богатые деточки, но, по-моему, и это - вранье.

- Это те, которые на охоту выезжали? - решила уточнить у них Гертруда. От ее голоса мужчины вздрогнули. Поди тут, не вздрогни! Голос у старшей сестры низкий, грудной вдобавок немного надтреснутый.

- Те самые, - опасливо глядя на нее, подтвердил третий, на кузнеца похожий мужик.

- Ясненько, - выдохнула я и почесала кончик носа. Потом подхватила Гертруду под локоть и потянула в сторону. - Пойдем, обговорим.

Мы отошли.

- Ну что решим? - первой спросила она.

- Влезать нам в народный бунт, конечно же, идиотизм, но и дожидаться, когда же все само растрясется, у нас нет времени. Они здесь сегодня могут просто потолкаться, потом взять да и уйти. Настоящее восстание начнется, когда в городе вся провизия к концу подойдет, а до этого пока еще ой как далеко. Надо, как мы и решили, с самим Брюном потолковать.

- А он тебя послушает? - с сомнением в голосе осведомилась у меня Гертруда.

- Надеюсь что да, - ответила я. - Для начала я у него спрошу: отправил ли он гонца, сообщить властям, что в городе холера. Потом еще парочку каверзных вопросиков задам.

- А если не поможет?

- Ну, на крайний случай, я постараюсь сослаться на одну дамочку в Sanctus Urbs, авось подействует.

- Это почему?

- Да ее все в Союзе боятся до заикания. Думается мне, что и баронет не исключение.

- Тогда пойдем, - махнула головой старшая сестра и двинулась в сторону осажденного дома, а я за ней следом.

Мы подошли к дверям, и Гертруда принялась стучаться в дверь рукояткой секиры. Грохот стоял на всю улицу. Народ, толпившийся на площади, принялся с интересом наблюдать за нашими действиями. Однако от простой долбежки не было никакого толку. Тогда я, набрав побольше воздуха в грудь, прокричала:

- Именем Господа Единого и Матери Церкви откройте! - конечно, я не имела права так говорить, не было у меня полномочий, но с другой стороны кто кроме сестер это знает? К тому же подобная формулировка убийственно действует на окружающих. Вон даже толпа стихла и отпрянула подальше от дома.

Нам пришлось колотиться и голосить на всю округу минут десять, прежде чем на втором этаже приоткрылось окно, и из него осторожно высунулся мужичок затрапезного вида: похоже послали, кого не жалко. На лице у него был написан страх смешанный пополам с возмущением: кто посмел пользоваться столь громкими словами. Но, увидев, что стучаться именно те, кому не возбраняется, мужичонка махом скис и нырнул обратно. Мы выжидательно уставились на приоткрытое окно. Минут пять ничего не происходило, но вот из него выглянул седой старик с надменным выражением на породистом лице, важно откашлялся и зычно произнес:

- Сер Персиваль сегодня не принимают! Приходите завтра!

И уже собирался, было, захлопнуть ставни как я на всю площадь выдала:

- Если градоправитель не соизволит принять представителей Церкви немедленно, нам ничего не остается, как применить грубую силу!

Вот тут я не блефовала. Если мы втроем заявимся сюда и начнем рубить его двери, нам никто даже слова против сказать не посмеет. Мы боевые церковники, а значит городская стража нам не указ, духовенство тоже, а представителей другой бейлифатской ветви здесь что-то не наблюдается. Вдобавок, если мы только не будем пытаться прорваться за ворота, стражники против нас даже пальцем не шевельнут, ведь уличенный в нанесении оскорбления словом или действием любому священнослужителю подлежит наказанию в виде отрезания языка - если словом, или повешением - если делом. Нет, естественно нас костерили в лицо, и это сходило с рук; мы ж боевые сестры - не высшие чины церковной иерархии, а вот если бы кому-нибудь треснуло в голову принародно оскорбить Папу, то все - хана, языком не отделаешься. Тут - молись, чтобы смерть была не слишком мучительная. Неосмотрительно было так же ругать кардиналов, командоров, даже епископов весьма нежелательно, могло в ответ прилететь серьезно; но вот вступить в схватку прилюдно даже с рядовыми бойцами, то смертный приговор. Тут Церковь карала строго. А с 'неприлюдно', я думаю, мы сами разберемся.

Не меняя интонации, старик произнес:

- Я так и передам, - и исчез внутри дома.

Мы снова вынуждены были стоять и ждать, когда еще кто-нибудь выглянет к нам.

- Слушай, может, поторопим их, - предложила я старшей сестре.

- Да запросто!

Герта шагнула, встала чуть сбоку от двери, перевернула секиру лезвием вверх, замахнулась и со всей мочи саданула обухом. Железко ушло в дерево пальца на три. Господь-вседержитель! Я думала, она просто постучит. Сестра тем временем чуть качнула застрявший крюк, выдернула и еще раз с размаху долбанула.

- Хорош! - замахала я рукой. - Достаточно.

Мне пришлось сделать вид, что все так и задумывалось. На этот раз Герте потребовалось большее усилие, чтобы извлечь секиру из дверного полотна. Н-да! Дури ж до хрена, вот и пользуемся. Однако ее действия возымели успех, в окошко вновь высунулся старик и немного нервно произнес:

- Сер Персиваль примет вас немедленно! - и весьма поспешно скрылся.

Почти тут же дверь немного приоткрылась, и на улицу выглянул тот самый затрапезный мужичонка, которого первым заставляли выглядывать из окна, бросил боязливый взгляд на повреждения и почтительно поклонился нам.

- Прошу, - все так же оставаясь склоненным, он шире распахнул дверь и, пятясь задом, отступил в сторону. Х-м! Однако?! В такой позе двери мне еще никогда не открывали!

Я сделала важное лицо и первой двинулась вовнутрь, Гертруда топала за мной, дыша в спину.

Нас провели на второй этаж, где в комнате с опущенными шторами, которые видимо должны были скрыть затворенные окна, сидел баронет. Антураж, конечно, они создали соответствующий: полумрак, едва разгоняемый десятком маленьких свечей, темные стены и обивка мебели, вуаль, накинутая на большое напольное зеркало. Интересно, где ж они его в такой глуши откопали и сколько оно стоит? А посреди этого мрачного интерьера, в кресле смахивающим на тронное, облокотившись на стол и рукой прикрывая глаза, сидел лично его милость сэр Персиваль. Весь его вид выражал мировую скорбь и вселенскую трагедию. Ну что ж, мы знавали и лучших комедиантов! Нас на мякине не проведешь! Уж слишком показательно, слишком наигранно вел себя барон. Мне ж видно: под этой нарочитой наигранностью скрывается обычный страх. Не ожидал баронет, совсем не ожидал, что в его городе вместе со всеми окажутся заперты и боевые церковники.

Мы вошли, грохоча сапогами по голому полу (а ковры-то постелить жаба задавила) и остановились посреди комнаты. Стульев или табуретов для нас предусмотрено не было. Ага! Знаем мы и этот приемчик. Окинув помещение взглядом, Гертруда сразу же отошла обратно к двери и со скучающим видом, прислонилась к косяку, а я принялась разгуливать по комнате. Боронет молчал и продолжал сидеть неизменной позе. Подойдя к зеркалу, я сдернула с него тончайшую ткань и кинула на пол. Так вот в чем финт ушами! А зеркало составное, то есть собранное из небольших прямоугольных стеклянных пластин, закрепленных малюсенькими шпеньками в общей раме. Я внимательно принялась его разглядывать, провела пальцами по поверхности. Баронет положения не поменял. Ну что ж пойдем дальше. Подошла к окну, отдернула занавесь - точно закрыты. Короче, я принялась разгуливать по комнате с совершенно невозмутимым видом и рассматривать все, что мне попадалось на глаза: поковыряла узоры пальцем на мебели, простучала стены, вытворяла все, что мне вздумается. Баронет, так и сидевший неподвижно с трагической миной на лице, при всех моих действиях, выглядел по-идиотски.