Елена Клещенко – Прекрасная Дева Орков (страница 13)

– Подойди, не бойся – Рамион согласен тебя везти. Залезешь сюда? – он похлопал ладонью перед седлом.

– Вот она, не волнуйся, – Нарендил отдал ей Белую Руку. – Цепочка перетерлась – я ее укоротил и сделал застежку. Держи.

– Тогда смотри вперед, – Нарендил показал рукой. – Это плывет корабль в небесных водах, и у того, кто правит им, – Сверкающий Камень…

Видение может и лгать. Но что тогда означает это сходство? Нарендил знал, что угадал верно. Чья была воля в том, чтобы талисман не спас своего хозяина и в конце концов оказался на шее у маленькой орки, и может ли кара превратиться в милость – спрашивать бесполезно. Нарендил и не спрашивал. В те два дня он навсегда излечился от мучительных сомнений.

– Так, значит, – не торопясь заговорил он, – ты решил спасти ее? Отнять у тьмы?

– Нет, предводитель.

Нарендил не торопился, уговаривал коня без нетерпения и злобы. «Что поделаешь, уж если квэнди не желают нас видеть, вся надежда на кэлвар, верно, друг?» В орочьей деревне опять смердели навозным дымом очаги. С дымом доносились дикие визги и многоголосый сиплый рев – видно, поганый Магорх решил вознаградить себя за неудачу.

– Есть хочу. У нас есть мясо?

– Пусть так. Но вот о чем ты забыл: орку твою преследуют другие орки. Они ее вынюхивают, поэтому она смывает запах. Вижу, что угадал, – я знаю их повадки. А знаешь ли ты, что она перестанет мыться, как только опасность минет? Молчишь, и прав, что молчишь. Слушай мои слова, я тебе не солгу. Что ты думаешь о вашей будущей жизни – когда вы с ней поселитесь вдвоем? О чем будут ваши речи? Она орка, бедный мой Нарендил, не обманывай себя. Она никогда не заговорит ни на одном из наших наречий, им это не дано, уж ты поверь мне. Вам не петь вместе. Потом ты узнаешь, что цветы ничем не отличаются для нее от травы, а трава – от голой земли: говорят, орк видит волчьими глазами. Ты еще не думал обо всем этом. Так подумай сейчас, пока не поздно.

Тингрил смеялся – негромко и невесело.

На равнинах Дунгара их поджидали новые испытания. Мелайне внезапно заболела: то ли степные ветры принесли заразу, то ли проснулась старая хворь, которой прежде не давал вырваться наружу страх маленькой орки, окруженной врагами. Беда пришла ночью. Обыкновенно просыпались они под звездами и тут же продолжали свой путь. Ночь любили все трое, считая коня, темноты не страшились, но привыкли бодрствовать днем – когда орки прячутся по норам. Поэтому ехали с рассвета до заката, а там уж искали место для ночевки. Спали они по-прежнему под одним меховым плащом – ничего теплее не было в их имуществе. Нарендил проснулся от близкого жара, Мелайне была горячая, как камень в очаге. Скоро началась лихорадка. Орка в беспамятстве просила воды, и что толку, что Нарендил понимал ее – пить-то в степи было нечего, воду в бурдюке надлежало беречь. Пришлось повернуть на восток. У маленькой речушки, стекающей с гор, они остановились. Жар спадал и начинался вновь. Мелайне так ослабела за какую-то неделю, что едва приоткрывала огромные глаза, потемневшие от болезни. Нарендил излазил все скалы вокруг, ища подходящие травы, но то, что он находил, мало помогало. Он пытался передать Мелайне часть своих сил, но жар пожирал все, истощая обоих.

– Ну что ты, звездочка, – ласково, будто успокаивая ребенка, сказал Нарендил. – Никто не мог меня убить. С чего ты вздумала такое?

– Это был морок, Нариндол, – договорил за него Тингрил. – Зло отступает, чтобы снова напасть. Ты жаждал отдыха, торопился снять доспехи. Она воспользовалась твоей усталостью, чтобы навести чары. Счастье, что ты побрезговал тайным бегством. Теперь у тебя есть надежда. Чары будут развеяны. Слушай.

– Из жалости? Я спрашиваю, ибо это важно, ответь мне.

– Почему бы и нет? – молодой эльф не стал более сносить насмешки. Пришел его черед говорить, хотя бы каждое слово было кощунством или дерзостью. – Я считаю это честью.

Опасения Нарендила сбылись. Его ждали, тревожились. Только приказ Тингрила заставил умолкнуть эльфов, наперебой предлагавших различные способы излечения безумного Нариндола, из которых содержание под стражей было далеко не самым суровым.

– Что случилось со мной, – растерянно повторил Нарендил. – Мне стало весело. Будто зло, которым полна долина, начало отступать. Неужели это был… – Он умолк.

– К чему твои речи, предводитель? – спросил он, снова улыбнувшись. – Благодарю тебя за предупреждения – они услышаны. Но пророчества не изменят того, что предначертано. Если мне суждено любить орку…

– Тоже испугаю, – подумав, ответила Хаштах.

Нарендил понял. Может показаться странным, что он забыл и об этом. Верно, перестав видеть в ней орку, он нечаянно даровал ей и бессмертие. Да, ему стало страшно. Тингрил был кругом прав. Но Хаштах дожидалась его, и он дал слово, и не время было размышлять о том, что эта девчонка может состариться.

– По своей воле.

– Руку, – ответил Нарендил, не понимая, чего хочет от него предводитель. – Это рука по запястье, выточенная из белого камня и заключенная в золотую сетку. Искусная работа, и скорей эльфийская или человеческая, чем гномья. Должно быть, военная добыча, она, верно, украла… Но такая безделушка…

Смерть подошла вплотную. Нарендил знал это по особой ясности, которую обрели прошлое и настоящее, – словно он прочел последние строчки книги.

– А я не говорил, что она урука, – невозмутимо ответил Тингрил. – И облик ее, и повадки, точно, не совсем орочьи, но она малоросла и тоща… Да что тебе до ее племени? Она может и не ведать, в чем сила талисмана, от ее невежества этой силы не убавится. Прислушайся к себе. Вспомни, что случилось с тобой, когда ты впервые заговорил с ней?

– Глупец, – только и сказал Тингрил, но слово было как оплеуха. – Правы эльфы, ты безумен и слеп. Знай же, то, что тебе суждено – если называть это судьбой – ни в чем не подобно любви. Не смотри так гневно. Скажи, приметил ли ты талисман, что висит на шее у твоей подружки? Что он изображает?

– Я болела?

– Ты вспомнил, – удовлетворенно сказал Тингрил, глядя в его помертвевшее лицо.

Нарендил не знал, сердиться ли ему, плакать или смеяться.

– Я потолкую с ним, – сказал предводитель. – Оставьте нас.

Эльфы стояли молча, ни единым словом не желая проводить его. Но кто-то крикнул, когда Нарендил, ведя Рамиона в поводу, уже одолел половину спуска, – чей голос, не понять было:

– Послушай, Хаштах, – сказал он, – я должен сейчас пойти в наш лагерь, взять коня, еду и оружие, и сказать, что ухожу. Подожди меня здесь. Скоро я приду за тобой, и мы уедем.

– Я люблю ее, предводитель.

Мясо еще оставалось. Мелайне уселась, скрестив ноги, на ложе из сухого мха, нож в ее руке ловко отрезал куски вяленой оленины. Жуя, она озиралась по сторонам с видом вовсе не сонным.

– Уходи.

Нарендилу перевязали рану. К седлу Рамиона приторочили мешок. Никто не задавал вопросов, не произносил слов прощания. Молчал и сам Нарендил, стараясь превозмочь тоску, что терзала его. Только под конец он обернулся к товарищам и сказал:

– О, да ты молодец. Теперь садись, – он подставил ей под ступню ладонь стремечком, но она удивленно глянула на него, изогнув шею.

– Прощайте.

– Нет. Это было безумие, – едва расслышал он, прижимая ладонь к ране. – Я не сделаю этого. – Тингрил поднял голову и громко крикнул четырем эльфам, с луками и мечами бегущим к костру: – Слушайте приказ! Я отпускаю его! – И затем сказал Нарендилу:

– Благодарна? Знаешь, когда поблагодарит лесная гадюка? Ты дитя, Нарендил. Подумать только, какая честь для эльфа – доверие орочьего отродья, попавшего в капкан!

Нарендил не решился надолго остаться в Эрегионе. Зима в предгорьях суровая, а жилища без топора не выстроить. Дальнейший путь пролегал через дунгарские степи – а там издавна плохо с пищей и водой. Поэтому они задержались ровно настолько, чтобы накоптить мяса и налущить орехов в мешки.

– Я выбираю скорую гибель, – внятно сказал он. – Прощай.

Так началось путешествие эльфа и орки. Более месяца скакали они вдоль западных склонов Мглистых гор, из Эрегиона в земли Дунгара. Нарендил не пожелал ни возвращаться в Сумеречье, ни просить убежища в Дольне. Он выбрал путь на юго-запад. Быть может, его вела смутная тяга к Морю – горные хребты рано или поздно вывели бы их на побережье. Быть может, они попросту искали тепла, следовали не за Звездой Эарендила, а за солнцем. Ночами бывало так холодно, что путники поневоле останавливались и разводили огонь.

Коротко вскрикнул Тингрил. Ужасный меч лежал на земле. Нарендил был жив – боль ударила в плечо, и быстрая кровь уже текла за пазуху.

– Ты еще лучше, чем плащ, – сказал он. – Я непременно вернусь.

– Кто снимет чары с нее? – как в бреду произнес Нарендил. – Она говорит, что это я зачаровал ее. Я должен вернуться к ней.

– Я не могу приказать тебе остаться, Нариндол, – голос предводителя был молодым – ни усталости, ни скорби не звучало в нем, а только неистовый гнев. – Зато я могу не дать тебе уйти. Нет, кинжал не послужит против моего клинка. Если ты уйдешь с дочерью Проклятых, она тебя погубит. Здесь и сейчас – клянись, что оставишь свой замысел, или я убью тебя.

Она тут же разняла руки и села рядом, завернувшись в плащ. Глаза ярко горели на напряженном лице.

Одежда рослого эльфа была, конечно, велика для Хаштах. Нарендил проколол кинжалом новую дырку в поясном ремне, а орка сама ловко подвернула рукава куртки и штанины. Носить чужое ей было не впервой, а красота и благородство осанки, похоже, мало ее заботили. Сложнее было другое: многие лиги им предстояло проделать верхом, Рамион же был боевой конь, и он хорошо знал, кто такие орки. Как ни успокаивал его Нарендил, он дрожал и всхрапывал, едва Хаштах подходила ближе, чем на пять шагов. По всему было видно, что нелегко будет убедить его нести такую всадницу.