Елена Клещенко – Прекрасная Дева Орков (страница 14)

Припасы в мешке кончились на шестой день. К тому времени путники уже достигли Эрегиона. Мглистые горы отдалились, подернулись дымкой, и только их длинные тени, как продолжение ночи, перед восходом тянулись над землей – в самый холодный час, пока солнце не сверкнет из-за вершин. Впрочем, в землях Эрегиона было много теплее, чем в горах. Падубы простирали ветви над лощинами, серые камни скрыла тонкая высокая трава. Стали слышны птичьи голоса, а в кустарнике, что карабкался на склоны, начали попадаться звериные тропы. Но ни эльф, ни гном не прокладывали здесь дорог с незапамятных времен. Только звери и птицы, едва смерклось Багровое Око, вернулись в доселе пустынный край. Теперь здесь вновь была неплохая охота, а в рощах хватало грибов и ягод.

– Ты крепко спала. Жара не было.

Удивление перешло в оскорбленную гордость:

– Сейчас покажу. Только ты-то не бей меня. – Нарендил осторожно коснулся губами лба и кончика носа Хаштах. Она, удивленно моргая, потрогала нос указательным пальцем, а потом зажмурилась, и для верности еще ладонями закрылась. Нарендил попытался мягко отвести ее руки, и тогда она лбом уткнулась ему в плечо и так замерла. От волос ее пахло костром, а дыхание было теплым, как у зверя или у больного.

Это было исполнено. Воины отряда разошлись, вернее, ушли все вместе, обсуждая небывалый случай. Тингрил подбросил сушняку в костер, поправил уголья и указал Нарендилу место рядом с собой. Тот повиновался. Бой обещал быть жестоким – слишком спокоен был Тингрил.

В ушах у него звучал голос Тингрила: «Вспомни, кого Проклятое Племя называет Белой Рукой!.. Она может и не ведать, в чем сила талисмана… Она может и не ведать…»

– Обязательно привяжу. А ты не ерзай, сиди спокойно.

– Еще как хотелось! – с сердцем воскликнула орка. – Только… еда, ее съешь – и все, ищи новую. А если я Белую Руку отдам, у меня такой штуки уж больше не будет. Она такая… Ну, как ты говоришь – она меня любит.

– Много раз ездила! Ты привязывай крепче!

– Есть еще одно, Нарендил. Ты бессмертен, она – нет. Ты хочешь видеть ее старость? Тебе не страшно? Ты не Лучиэнь, она не Берен, – Тингрил жестоко усмехнулся, – ваша история не станет песней. Эльф и орка… Это гнусная прибаутка вроде тех, что орут во хмелю ее сородичи. Ваш союз не благословят Валар. За свое безумие ты заплатишь дорогую цену. Теперь ты понял?

– Можно, я визгну?

Был, наверное, и такой час, когда слезы текли по его щекам, и орка вытирала их ладошкой, но никто, кроме оленей, лис да соек, этого не видал.

– Ну нет, это не годится, – сказал он вслух. – Ты садись, как я сяду, только впереди, поняла?

– Нарендил.

– Это не безделушка, глупец, – холодно прервал его Тингрил. – Вспомни хоть теперь, кого Проклятое Племя зовет Белой Рукой!

– Она охотнее заплатит чужой жизнью, чем своей, – прервал его Тингрил. – Им, как и нам, бывает не под силу смириться с поражением. Тогда орочья злоба принимает различные формы и может быть даже подобна гордости. но доведись и впрямь выбирать между смертью и покорностью… Скажи, почему она согласилась идти с тобой? Почему не отказалась?

– Не надо, коня испугаешь. Лучше спой.

– Когда я поцеловал ее, она обрадовалась, как ребенок, – сказал Нарендил, стараясь голосом не выдать тяжелой тревоги.

– Этого не может быть, – сказал молодой эльф, из последних сил сдерживая отчаяние. – Она ненавидит уруков. Она провела некоторое время в их войске, но она не из них.

– Раньше я думал, – продолжал предводитель, – что уруки Ортханка – дети пленных женщин Людей от мордорских орков. Но сейчас я вижу, что могло быть иначе. Орка с таким талисманом могла получить власть над человеком… и даже над неразумным эльфом. Что скажешь теперь о своей судьбе, Нарендил?

– Всех можно убить, – убежденно сказала Хаштах. – Вот и кровь у тебя. Я чую.

– Это поистине удивительно, – без всякого выражения молвил Тингрил. – Кто же она?

– Может быть, пленный ребенок… – Нарендил неожиданно для себя смутился – столь грубым и нелепым вымыслом это выходило. – Похищенные Эльфы Моргота…

– Ты пришел, – сказала она. – Ты живой, Нарендил. Я подумала, что тебя убили.

– О Элберет, – только и смог прошептать Нарендил. Этот удар был сильней предыдущего.

Здесь начались тяжелые дни для обоих. Беглецы остановились и посмотрели друг на друга. Эльф увидел орку, орка – эльфа, и пророчества Тингрила стали сбываться. Трудно выбрать имя для тех дней – тоска, отчаяние, одиночество и страх одиночества, предчувствие гибели… Отпустив тетиву и услышав, как хрустит валежник под падающей ланью, Нарендил искал рог у пояса – и вспоминал, что охотится один, и не будет веселого пути домой, с добычей за плечами, и никто не ждет его, кроме маленькой неразумной орки. Нет для изгоя ничего страшней, чем первые дни изгнанничества. Нарендил видел сны: Сумеречье, дом, друзья, охота принцев, песенные турниры, путешествие на ладьях к Эсгароту… Порой он во сне забывал о яви; но чаще вздыхал, метался, бредил на родном наречии, и взгляд Хаштах прерывал его сон – пристальный, ничего не выражающий взгляд дикого зверя.

Нарендил понял, что слышит плач по себе самому. Ни слова в песне не было о нем, но это он скакал на горячем коне во весь опор, а тот, кто тихо стоял и глядел ему вслед, безоружный, одинокий, обреченный, тоже был он сам, Нарендил, Нариндол Рыжий, эльф Сумеречья. Ты потеряешь свою сущность, говорил он себе. Ты утратишь имя, ибо некому будет окликнуть тебя. Ты не увидишь более ни матери, ни родного дома. Ты перестанешь быть Эльфом, забудешь и речь, и музыку, из памяти твоей уйдет жизнь и она обратится в пыльную книгу. Ты ничего не получишь взамен, и ты вечно будешь скитаться, лишенный облика, подобный тени, что ищет дорогу в Мандос… Он и сам уже готов был плакать по себе, как по ушедшему другу. Рушился мир, который носит в своей груди каждый из обитателей Арды. Сгинул навеки тот, кто пел о Дагор-нуин-Гилиат и об оружии нолдор. Нет больше того, кто за час до рассвета, в молочном тумане срезал кинжалом синие ирисы у запруды Эйфель Даэн. Нет того, к кому прилетал зимородок. Нет того, кто после первой битвы в Бурых Землях сложил боевую песню на Всеобщем языке, а наутро услышал, как ее распевает бородатый копейщик из войска Эсгарота… Больно было вспоминать все это, но вдруг он узнал, что расставание не произошло наяву. Плакать не о чем – это только песня. Стоит ей закончиться, и призрачный Нарендил, подобный тени Мандоса, исчезнет без следа… И тут он снова увидел, как поблескивают мокрые стены в темной пещерке. Хаштах по-прежнему сидела прислонившись к камню и запрокинув голову. Он заглянул ей в лицо и понял, что она мертва.

– Да, – сказала Хаштах и нежно провела пальцем по золотой сетке. – Я сперва думала ее обменять на хлеб или мясо, а потом пожалела. Даже нарочно цепочку завязала, чтобы не снималась.

– Хорошо, – медленно произнес Тингрил. Он был спокоен и сумрачен. Только теперь Нарендил заметил, что у колен предводителя лежит меч, вынутый из ножен.

Поющего Тингрила никто бы не уподобил Человеку, самый голос его словно принадлежал кому-то из героев древности, словно пели звезды и черные скалы. Никогда прежде Нарендил не слышал этой песни, но тут же в нем проснулось давнее воспоминание. Яркое солнце в лесной траве, крошечные белые цветы под ногами, и знакомый голос: «…Они нападают в чаще и высасывают кровь…», и нельзя поднять глаза, чтобы не показать страха. То были черные дни, когда каждый спрашивал сам себя, удастся ли ныне отразить натиск, и ответа никто не знал… Теперь, как тогда, он заново прощался с чем-то, что, казалось, не могло его покинуть. Ужас и удивление превозмогали скорбь – так воин видит на земле руку, отсеченную клинком, и уж потом ощущает страшную боль в обрубке.

– И с тех пор ты носишь ее?

Сперва это казалось несбыточным – из-за Мелайне. Теперь было иначе, чем в Эрегионе: тамошний лес не понравился ей, а здесь – она не понравилась Лесу. Она испугаться-то не успела – тяжелая усталость наползла, как болотный туман, было трудно дышать и клонило в сон. Нарендил много слышал о ненависти Пастырей Дерев ко всему племени орков, но слышал он и то, что Энты мудры и справедливы. Он надеялся, что орочья кровь простится беспомощному созданию, не убившему ни одного дерева. Должно быть, так и случилось – на третий день сонная одурь слетела, как и не было ее. Мелайне проснулась на крошечной полянке, возле ручья, и в небе над ее головой, словно зеленое облако, распласталась ветка бука.

Как-то раз, когда они лесными тропами пробирались на восток, Нарендил заметил молодое деревце, надломленное кабанами. Он срубил дубок ударами ножа, очистил от коры и выгнул для Мелайне лук, поставив на него запасную тетиву. Лук получился небольшой, но хозяйке по росту – упираясь одним концом в землю, другим доставал ей до плеча. Мелайне стала отличной охотницей, как только привыкла к новому оружию и усвоила, что стрелу, в отличие от камня, сносит ветер. Подобной спутницы не постыдился бы сам Оромэ – она била стрелой так верно, как другому не ударить кинжалом.

Хворь отступила через несколько дней. Приступы время от времени возобновлялись, но между приступами Мелайне могла держаться на лошади. Нарендил давно понял, что до Моря им не добраться – зима близилась, да и что им было делать у Моря?.. И они не свернули на запад от южной оконечности Мглистых гор, а отправились в земли Рохана. Там они и остались – в еловом лесу к северо-востоку от широкой долины, разделяющей Мглистые и Белые горы. Долиной проходил Южный тракт. На западе бурьяном цвели пожарища Изенгарда, а с востока подступал Фангорн – Энтов Лес, о котором пели в Сумеречье.