Елена Клещенко – Прекрасная Дева Орков (страница 12)

С тех пор не было надобности искать купцов-перекупщиков – они являлись сами, званые и незваные. Несколько раз в год Нарендил и Мелайне наезжали в Эдорас, купить еды, одежды и всего, что душа пожелает. Народ на улицах и в лавках с боязливым удивлением разглядывал странную пару: высокий рыжеволосый эльф – и маленькая женщина нездешнего и недоброго обличья, оба в одинаковых зеленых одеждах. Уступив просьбам Нарендила, Мелайне отрастила волосы и стала заплетать их в косы. Но одевалась она по-прежнему в мужское платье, а длинный подол находила нелепым и неудобным.

Значит, все решилось как должно. Надо было идти в лагерь. Вести с собой Хаштах он не хотел – товарищи будут срамить его и называть безумцем, о Тингриле страшно и подумать… что же выпадет на долю этой бедолаги, появись они вместе?

Однако под сенью Леса от зимы не спасешься. Надо было подумать о жилье. К западу, у заброшенной горной дороги, что вела когда-то в Изенгард, было немало елового сухостоя. Из него-то Нарендил и выстроил дом. Рассказывали, что ему помогал роханский лесничий, имя которого называли по-разному: то Теодмунд, то Йовайн (оттого, наверное, что несколько лесничих сменилось, пока Нарендил и Мелайне жили в Рохане). Ничего не известно о том, почему он не изгнал из пограничного леса подозрительных чужаков, а, напротив, оказал им покровительство. Можно лишь догадываться, что ему пришлось по сердцу: эльфийская ли кровь Нарендила, охотничьи ли замашки Мелайне, подходящие скорее ловчему королевской охоты, чем юной девушке, или все это вместе… Но с первых дней у границ Рохана лесничие и охотники были им друзьями.

– Она не принадлежит тьме, – твердо ответил Нарендил. – Здесь ей не место.

Когда они снова двинулись в путь, – а было это в начале сентября, – Нарендил, сперва посмеиваясь, а потом все привычнее и серьезнее, стал называть свою спутницу «Мелайне» – так дочь Мордора выговаривала квэнийское «люблю». Хаштах с радостью откликалась на прозвище, да так оно за ней и осталось. И то сказать – горделивый вызов, что слышался в квэнийских корнях нового имени, как нельзя лучше подходил к ее нраву. Нарендил не знал и не узнал никогда, что в одном из Людских наречий «Мелайне» означает «Черная»[7].

Как пойманный зверь, мучилась и она. Путы, наложенные эльфийскими чарами, оказались тяжелы для орки. Нарендил надолго запомнил день, когда она в первый раз меняла ему повязку на плече. Увидев открытую рану, она безудержно расплакалась и едва смогла связать концами полотно. Нарендил попытался утешить ее, уверял, что ему не больно и что скоро не останется и следа, но вдруг Хаштах оттолкнула его и бросилась ничком на землю, колотя кулаками и жутко рыча. Насилу-то он понял из ее бессвязных выкриков, что она считает себя околдованной. Удар, нанесенный не ей, причиняет ей боль – это ли не эльфийские козни?! Ну ничего, проклятые эльфы еще поплатятся… И Нарендил поплатился сполна. Кто сочтет, сколько мерзких и злых орочьих выходок пришлось ему снести, прежде чем Хаштах смирилась со страшным унижением? Но странное дело, пока он нянчился с разъяренной дочерью Мордора, отступала и его тоска, глаза снова видели солнечный свет. Словно создавалось что-то взамен утраченного. Казалось бы, нелепо и предположить подобное – но ведь и само солнце было когда-то всего лишь заменой утраченному свету.

Хаштах тут же ухватилась за луку и подпрыгнула, оттолкнувшись здоровой ногой. Нарендил и помочь ей не успел, как она уже лежала поперек холки.

– Курунир…

То, что было потом, могло показаться чудом. Мелайне полюбила Лес. От ее страхов тоже не осталось и следа, словно она всю свою жизнь провела здесь, а Мглистые горы, война и орочьи орды просто-напросто приснились ей вот на этой полянке. Словно Лес и вправду был ее родным домом, а прошедшие годы – годами плена.

– Я не могу тебе запретить, – сказал Тингрил, не трогаясь с места. – Мы не на войне.

Тингрил не ответил, только глаза его расширились, будто он увидел за спиной у Нарендила нечто опасное. А тот продолжал:

– Она доверилась мне. Поняла, что я не враг ей…

– Куда садиться?

Он говорил почти что правду. Когда Мелайне уснула и он впервые взял в руку ее талисман, то действительно нашел в цепочке звено, готовое сломаться, – возле того места, где она была завязана в узелок. Стоит легонько дернуть, и цепочка порвется. Нарендил понял, что должен это сделать, едва сон начал одолевать Мелайне. Лес показал свою силу. Значит, Белую Руку нужно снять, ибо сильнее, чем орков, Энты Фангорна ненавидят лишь Курунира, их хозяина. И по сей день корни Леса грызут камни его разрушенной твердыни, всего в нескольких десятках миль от этой лужайки. Изенгард лежит в руинах, и трава оплела отбитые пальцы Белой Руки – но тем страшнее будет гнев Энтов для того, кто вновь принесет сюда этот знак. Если это действительно знак…

– Как я предстану перед Марвен? – глухо выговорил Тингрил.

Наконец в степи появилось кочующее племя. У лекаря-колдуна отыскалось нужное снадобье. За флягу с зельем и котелок тушеной козлятины Нарендил отдал ему свой кинжал. Эльфийская сталь и берилл на рукояти, вероятно, превышали по настоящей своей цене все достояние пастухов-кочевников, но колдун, узнав болотную лихорадку, назначил мену – и выбирать путникам не пришлось.

Нарендилу было в радость ремесло, к которому он вернулся впервые после падения Врага. Долгие годы, пока Завеса Тьмы тянулась к сердцу Сумеречья, он не прикасался к чекану и молоточку. Да и потом, среди праздников и песен, как-то не находилось часу, или не хватало охоты. Зато теперь кубки и кружки, запястья и серьги, пряжки и подвески веселили его сердце, как никогда раньше. Лунным светом наполнялось серебро, и тенями проступали в нем птицы, звери и травы. Олени склоняли ветвистые рога, лисы пробирались сквозь высокий папоротник, хмель обвивал высокую чашу, цепляясь кручеными усиками за ее края… Работал Нарендил небыстро – без подмастерий, и все же слава эльфа-чеканщика из западных лесов разнеслась по Рохану в первый же год.

Все же он не сразу осмелился разорвать цепочку. Что случится затем – проснется ли Мелайне, обратят ли Энты свой гнев на него, Нарендила… и кто сейчас спит перед ним: его больная любовь или гнусная орка? Может быть, Тингрил был кругом прав, и только неверно ударил мечом. Тогда останется одно – исправить его оплошность…

С тех пор как окончилась Война, Лес двинулся на запад, год за годом расширяясь, вбирая в себя угрюмый ельник, спускавшийся с горных склонов, молодой порослью заполняя Пустоземье. Лес, под сень которого вошел Нарендил, еще не сомкнул свои кроны с кронами Фангорна, но этому предстояло случиться вскоре – прежде, чем уйдут Люди, помнящие дым над Изенгардом. Фангорн был совсем близок, едва ли в пяти роханских милях. Песни оказались правдой – все здесь дышало баснословными временами Предначальной Эпохи, светлейшим сном эльфийского народа. У Леса были Хозяева более могущественные, чем роханские лесничие. Эльф присягнул бы им, если бы они нуждались в его службе. Но в этом поистине дивном лесу, где буки и вязы сменяли ель, как полдень сменяет утро, Нарендил мог только смиренно просить дозволения остаться возле его границ.

– Не жалко оставлять деревню? – спросил эльф, но сам же и понял бессмысленность вопроса.

Но вот оно перешло в широкую тропу, на которой могли бы разминуться два всадника. Тропа постепенно поворачивала на запад. Рамион ускорил бег, и его гриву поднял ветер. Орка посмотрела на Нарендила, запрокинув голову. Глаза ее светились.

– Ты назвал ее орочьим отродьем. Я хорошо узнал ее сегодня, и я говорю тебе: это орочье отродье достойно уважения. Она отважна – действительно отважна. Это неправда, что ее гонит страх смерти, умереть ей было бы легче, – он говорил сбивчиво, едва успевая облечь в слова ощущение своей правоты. Оно вернулось, как только он вспомнил напряженное лицо Хаштах, ожидающей в темноте. – Она вынослива, как воин, и готова ко всему. И я не откажусь от своих слов – она благодарна мне, она доверяет мне, хотя прошлая жизнь учила ее злобе и недоверию. И если оркам не могут быть присущи храбрость и честь, это значит, что она не орка.

– Значит, эльф любит орку. Теперь я понимаю. И тебе не противно… не противен сам ее запах?

– Как воин, – улыбнувшись, подтвердил эльф. – Вот так.

– У твоей орки, Нариндол, нет иного пути, чем уехать с тобой. В деревне ее больше не потерпят – этот их Магорх там за вожака, она давно его дразнит, а сегодняшний вечер довершил дело. Если она посмеет вернуться, ее предадут мучительной смерти. После того, что было, ее не спасет никакая покорность. Они там, в деревне, тоже… гордые, как ты говоришь. В одиночку ей не выжить ни в горах, ни в глубоких пещерах. И даже если голод и холод не убьют ее прежде, чем она доберется до другого селения, вернее всего, ее убьют в том селении. И тут пришел ты, безумный эльф. Эльфы противны оркам, как они противны нам. Но смерть еще отвратительней. Она не тебе доверилась – ее гонит страх смерти, как и всех их…

Еще до наступления зимы Нарендил вместе с Мелайне отправился в Эдорас. Он продал перстни, сбрую Рамиона, даже меч, заменив его обычным, местной ковки, и купил инструменты и меру серебра. Через месяц он снова навестил столицу и вышел из первой же лавки с полным кошелем золота. Половину они тут же потратили на конской ярмарке. Живя в Рохане, смешно ездить вдвоем на одной лошади. Для Мелайне купили маленького гнедого конька.