Елена Кисель – Троллиада и Идиссея (страница 8)
Черная риторика сработала точно и гадко, как часовой механизм бомбы:
– Ну что, ребята, война как-то не очень идет? – надрывно вопросил Агамемнон.
– Гм, – подтвердило войско эллинов.
– Ахилла нет, опять же, все такое… – продолжил Агамемнон, готовясь жечь глаголом.
– Дык, – душевно поддержала аудитория.
– Ну так и поехали домой, а? – коварно вопросил Агамемнон и набрал воздуха в грудь, дабы воодушевлять.
– А что, так вообще можно было?! – резонно вопросила черствая аудитория и рванула на корабли на второй космической.
Через минуту над площадью осталась висеть густая пыль, ближе к кораблям слышались громкие призывы к пацифизму и «Начальник сказал – значит, можно!»
Несбывшийся оратор бормотал, что вот, был же сон, и вообще, он же учился черной риторике, и прием "от противного" такой хороший…
Воины, немного не так понявшие приём, изо всех сил спасались от противного. Агамемнона. Вожди, которых только что мотивировали на атаку, безмолвно фигели. Похоже было на то, что корабли уйдут на Элладу без них.
И это еще в сравнение не шло с реакцией похмельных олимпийцев, которые были разбужены криками эллин и обнаружили, что любимый сериал закрывается в связи с спешным отплытием статистов домой.
Дальше запустилась сложная цепочка «Гера-Афина-Одиссей» (промежуточными звеньями цепочки служили выписанные мотивирующие пенделя). Ощутив на себе мощь божественного внушения, Одиссей понесся в толпу – и все вострепетали, почувствовав, что сейчас-то и начнется настоящее ораторское искусство.
Таки оно и началось.
– А ну-ка, Агамемнон, дай-ка мне жезл верховной власти.
– Ты будешь произносить с ним речи, о Хитромудрый?!
– Ну, вроде как почти, - сказал Одиссей, с размаху ушатав по голове жезлом кого-то из тех, кто собирался отплывать.
Пока вожди переваривали такое нецелевое использование жезла и приходили к выводу, что таки да, это во всех смыслах весомый аргумент, Одиссей привычно перешел в состояние «античный Кашпировский», и через какое-то время дубинка плюс красноречие творили чудеса:
– Неужели – хрясь! – вы оставите – бдыщ! – богатые трофеи – шмяк! – да троянцы – блямс! – над вами смеются – скирдыщ! – да герои вы или нет – бадабумс!
Под градом аргументов народные массы как-то растеряли пацифизм и вернулись на народное собрание с шишками и готовностью творить героическое, и вообще, все, убедил-убедил, успокойте же его кто-нибудь, пожалуйста…
Пока Одиссей остановился, чтобы отдышаться, из рядов не убежденных аргументами пацифистов выдвинулся некий Терсит. Который упорно продолжал обозначать, куда господа вожди могут пристроить свои трофеи и что сделать с Еленой (а в принципе, можно и наоборот).
Терсит дошел в своем «вам оно надо – вы и воюйте» до кульминации, когда обнаружил, что перед ним стоит отдохнувший Одиссей (и поигрывает основным аргументом).
Ответная речь царя Итаки была краткой, но эффективной.
– Да если ты, тварь дрожащая, еще вякнешь на нашего Агамемнона, то не будь я папа Телемаха, если я тебя не схвачу (Терсит бледнеет), не раздею донага (Терсит уже готов прямо сейчас брать Трою) не изобью (уже в принципе все готовы брать Трою) и не прогоню в таком виде до кораблей!
Вздох облегчения. Громкий «бздыщ!» по спине Терсита скипетром – просто так, для профилактики. Сдержанные рыдания Агамемнона, когда тот понял, что такой ораторский уровень попросту недостижим.
После чего Одиссей заявил, что «Ну вот, а теперь я скажу речь» и таки сказал, и даже рядом с ним якобы стояла помогавшая ему богиня Афина (надо думать, с опаской косившаяся на скипетр, а то кто их знает, этих ораторов).
В конце концов войска преисполнились воинственного пыла и рванули крушить троянцев, ибо «Да в принципе, они же все нормальные ребята… после Одиссея-то».
17. Стенка на стенку
Пока Одиссей выключал античного Кашпировского, боги послали к троянцам Ириду. В противном случае, мог появиться фразеологизм «стоять и смотреть, как эллин на троянские ворота». Но, однако, Ирида предупредила всех, что «греки идут», троянцы дружно закричали: «Где?!» - и выбежали стройными рядами навстречу – смотреть.
Войска эпично сошлись и эпично посмотрели друг на друга. Что делать дальше – было как-то мутно (нет, ну не убивать же их, в самом деле). Тогда в порядке придания всем боевого духа Парис вышел из стройных рядов сородичей и высказался в том плане, что эй, эллины, идите сюда, я буду щелкать вас по клювам.
Эллины переглянулись, вспомнили, что среди них Менелай, и подумали про Париса: «Таки зря он это сказал». Менелай вспомнил, что это Парис украл у него жену, и обошелся без настройки мухоморов. Парис, услышав боевой рев обиженного мужа и увидев Менелая в состоянии «Я уже почти Геракл» сказал: «Ой-ей! Это какие-то неправильные греки! Я в домике!» – и быстренько схоронился за спинами воинов.
– Ты, это, – сказал ему на это воинственный Гектор. – Ты того. Ты шо, вообще?!
Парис внял красноречию брата и заявил, что нет, он не струсил, ему просто нужно было поправить леопардовую шкуру. И да, он таки будет драться с Менелаем. Только пусть кто-нибудь успокоит Менелая уже. И да, ладно, если Менелай победит – так и быть, отдам Елену.
Гектор пошел и изложил эллинам. Эллины, настроившиеся на «подраться» быстро перешли в режим «ну, хоть бой посмотрим». Менелай успокоился, но потребовал Приама (нет, не вместо Елены): «А то как-то надо кому-то подтвердить, что вы Елену в случае победы отдадите, а сыновьям Приама как-то доверия нет, они в нужный момент все где-то поправляют леопардовые шкуры».
Тем временем Елена взошла себе на башню, дабы посмотреть, кто победит по очкам, а кто по этим очкам получит. Попутно предалась воспоминаниям в духе «А вот у нас на родине деревья зеленее» и «А вон внизу мой бывший, хороший вроде как человек». Попутно ввела местных старцев в повышенное слюноотделение и философию в духе: «Ах, какая женщина, какая женщина, мне б таку… э-э, то есть, эллинов и троянцев можно понять, красота спасёт мир, но нас-то вообще за что?!» Попутно провела для Приама с башни экскурсию по эллинским героям: «Вон тот здоровый – это Аякс, а вон тот, от которого все стараются подальше держаться – это Одиссей… стоп, а кто это там сандаликом и ногой землю роет? А-а, это Менелай, не признала сразу же». Приам посмотрел, проникся, быстро пошел, принес клятву, похлопал по плечу сына и сказал, что, мол, ты повежливее там с Танатом, а то мало ли. После чего столь же быстро вернулся в Трою, а то как-то здоровья не хватает на жестокие зрелища, да и радикулит, и вообще, нужно поправить леопардовую шкуру.
А ситуация «в правом углу ринга в метафорических рогах Менелай – в левом углу ринга в леопардовой шкуре - Парис» дошла таки до своего пика. Эпическое противостояние уложилось в четыре удара и тонны пафоса для аэдов. Сначала Парис метнул копье в щит Менелаю, потом Менелай воскликнул о своей страшной мсте и тоже метнул копье, почти приготовив из Париса шашлык. Парис упал, и Менелай богатырски вдарил противнику мечом по шлему. Меч не вынес надругательств, шлем держался молодцом, но общие ощущения у Париса были такими, будто его сунули в колокол. Или заперли в темнице с Одиссеем. После чего Менелай воскликнул с демоническим хохотом: «Вчера парисов душили-душили…», схватил Париса за шлем и потащил в стан эллинов, намереваясь продолжить беседу в приватной обстановке.
Но тут на сцену привычным роялем из кустов скакнула Афродита и явила свою огромную божественную мощь. В том смысле, что разорвала ремень шлема, схватила Париса на руки и умчалась в закат (в смысле, в Трою). Менелай остался при шлеме противника, с которым он какое-то время бегал по рядам троянцев, как принц в поисках потерянной Золушки (правда, от принца не шарахались в разные стороны с категорическим: «Это не мой фасончик!»).
Агамемнон же, быстро сообразив, что противник в очередной раз убыл куда-то поправлять леопардовую шкуру, разразился воплями в духе: «Наши победили!» и «У нас теперь его шлем, отдавайте Елену, или шлему придётся плохо!»
Но Елену им почему-то не отдали.